У Якова и у меня оставались в Симферополе родные. Их уже не было в живых. Немцы расстреляли их в противотанковом рву у совхоза «Красный». Агентурный разведчик, с которым я встретился в штабе фронта, был моим близким другом. И он рассказал мне обо всем, что видел. Рассказал о том, как фашисты вели обреченных, еще не ведавших о своей судьбе людей, по улицам города. Разведчик видел среди них мою мать, отца и мать Якова Чапичева. Он многих узнал, потому что он был нашим товарищем, бывал у нас и обращался к нашим матерям с простым и ласковым словом «мамаша». Когда их вели на казнь, он ничем не мог им помочь, хотя за всех этих знакомых и незнакомых ему страдальцев готов был отдать жизнь. Он не имел права ничего делать, он имел только одно право — видеть. Вернувшись, он рассказал обо всем мне, чтобы я знал. А я все рассказал Якову, чтобы он тоже знал.
Яков выслушал меня молча. Ни один мускул не дрогнул на его лице. А глаз Чапичева я не видел: он прикрыл их ладонью.
Когда я кончил свой рассказ и, не сдержавшись, заплакал, Яков подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу и сказал не оборачиваясь:
— Братишку моего убили. В Севастополе. Он здорово дрался, сержант Чапичев. Мне написали.
В комнату вошла маленькая сухонькая старушка, повязанная черным платком, спросила:
— На стол накрывать?
— Накрывайте, мамаша.
— Сейчас, сынок, сию, минуту.
Яков помог старушке застелить стол скатертью, сам расставил тарелки и высокие бокалы из старинного цветного стекла.
— Хозяюшка у меня — добрая душа. Как родная, — сказал он и вдруг задал мне вопрос, которого я вовсе не ожидал.
— Помнишь, ты роман писал «Мы будем воевать». Кажется, он так назывался?
— Да, было такое.
— Написал?
— Нет, не дописал, началась война. И хорошо, что не дописал. При первом же соприкосновении с войной он рассыпался бы в прах, полетел бы ко всем чертям. Туда ему и дорога.
— Самокритика? — усмехнулся Яков.
— Нет, только правда.
— Правда, она всегда правда. А как ты меня нашел?
Я рассказал о своей встрече с Петрухиным и Сивцовым и о том, что они мне говорили о Якове.
— Вот не думал, что о Чапичеве уже легенды слагают… Тоже мне Чапая нашли. — Он засмеялся. — Ну и народ. А я, знаешь, недавно «Чапаева» перечитал. Сила! Помнишь, как Клычков впервые едет в дивизию, а ему про Чапая рассказывают. Так вот и с тобой получилось. А я, к сожалению…
— И я, к сожалению…
Мы рассмеялись.
— Чего-нибудь крепкого выпьешь? — спросил Чапичев.
— А найдется?
— Найдется, — ответил Яков и приоткрыл дверь на кухню: — Мамаша, горячительное еще есть?
— Есть, сынок, есть, как не быть.
— Это хорошо, что Петрухин вернулся, — сказал Чапичев. — Я боялся, что его в запасной загонят. Мы, конечно, писали, но что наши бумаги!
— А он что действительно настоящий бронебойщик?
— Петрухин? Самый настоящий. Мы его теперь в партию примем. Я завтра же рекомендацию ему напишу и боевую характеристику.
— А Сивцов? — спросил я.
Яков махнул рукой:
— Что Сивцов! Пустой человек, да еще жуликоват к тому же.
— Так чего же ради этого Сивцова ты жизнью рисковал?
Яков посмотрел на меня удивленно:
— Ты что, с луны свалился? Разве я мог поступить иначе — он же человек, боец Красной Армии.
— Жуликоватый и пустой, — напомнил я.
— Все равно — человек! Мы на войне. Не я один, все мы каждый день своей жизнью рискуем за наш народ. А думаешь, народ сплошь из непорочных ангелов состоит? Ого! Сколько еще в народе таких, как Сивцов, да еще похуже. Ну, конечно, будет такое время, когда усовершенствуются люди. Пока же, какие есть. Не взыщите, требовательный товарищ…
— До что ты на меня навалился?
— Не на тебя. Это я так… Вспомнил кое-кого. Есть у нас такие, которые человека ни во что не ставят, не верят в человека. Любой из нас для них только грешник. С самого своего рождения грешник. И я никак не пойму, кем сами себя они считают? Сверхчеловеками, что ли?
— Таких, к счастью, немного.
