Она говорила стоя и не сводя с меня взгляда, и мне было ужасно не по себе. Она принадлежала к числу тех женщин, которые могут разговаривать, держась прямо и неподвижно. Мне же нужно было развалиться в кресле, вертеть в руках какой-нибудь предмет, курить сигарету или покачивать ногой и смотреть, как она качается...
– Не стоит преувеличивать, – смеясь, сказала я. – Я только поцеловалась с Сирилом, вряд ли это приведет меня в клинику.
– Я прошу вас больше с ним не встречаться, – сказала она таким тоном, точно считала, что я лгу. – Не возражайте – вам семнадцать лет, я теперь в какой-то мере отвечаю за вас и не допущу, чтобы вы портили себе жизнь. Кстати, вам необходимо заниматься, это заполнит ваш дневной досуг.
Она повернулась ко мне спиной и пошла к дому своей непринужденной походкой. А я, потрясенная, словно приросла к месту. Она верит в то, что говорит, – все мои доводы, возражения она примет с тем равнодушием, которое хуже презрения, будто я и не существую вовсе, будто я – это не я, не та самая Сесиль, которую она знает с рождения, не я, которую, в конце концов, ей, должно быть, тяжело наказывать, а неодушевленный предмет, который надо водворить на место. Вся моя надежда была на отца. Наверное, он скажет, как всегда: «Что это за мальчуган, котенок? Надеюсь, он по крайней мере красив и здоров? Берегись распутников, детка». Он должен сказать именно это – не то прости-прощай мои каникулы.
Ужин прошел как в кошмарном сне. Анне и в голову не пришло предложить мне: «Я не стану ничего рассказывать отцу, я не доносчица, но дайте мне слово, что будете прилежно заниматься». Такого рода сделки были не в ее характере. Это и радовало, и злило меня – ведь в противном случае у меня был бы повод ее презирать. Но она избежала этого промаха, как и всех других, и, только когда подали второе, вдруг как будто вспомнила о происшествии.
– Реймон, я хотела бы, чтобы вы дали кое-какие благоразумные наставления вашей дочери. Сегодня вечером я застала ее в сосновой роще с Сирилом, и, судя по всему, отношения у них самые короткие.
Отец, бедняжка, попытался обратить все в шутку.
– Ай-ай-ай, что я слышу? Что же они делали?
– Я его целовала, – с жаром крикнула я. – А Анна подумала...
– Я ничего не подумала, – отрезала она. – Но полагаю, что ей лучше некоторое время не видеться с ним и заняться своей философией.
– Бедное мое дитя, – сказал отец. – Надеюсь, этот Сирил хоть славный мальчик?
– Сесиль тоже славная девочка, – сказала Анна. – Вот почему я была бы очень огорчена, если бы с ней случилась беда. А поскольку она здесь предоставлена самой себе, постоянно проводит время с этим мальчиком и оба они бездельничают, беды, по-моему, не избежать. А вы в этом сомневаетесь?
При словах: «А вы в этом сомневаетесь?» – я подняла глаза. Отец в полном смущении потупился.
– Вы, безусловно, правы, – сказал он. – Конечно, в общем-то, тебе надо немного позаниматься, Сесиль. Ты ведь не хочешь провалиться по философии?
– Мне все равно, – буркнула я.
Он посмотрел на меня и тут же отвел глаза. Я была сражена. Я понимала, что беззаботность – единственное чувство, которое было содержанием нашей жизни, – не располагала аргументами для самозащиты.
– Ну вот что, – сказала Анна, поймав под столом мою руку. – Вы откажетесь от роли лесной дикарки ради роли хорошей ученицы, но всего на один месяц, ведь это не страшно, верно?
Она и он смотрели на меня с улыбкой, в этих условиях спорить было бесполезно. Я осторожно отняла руку.
– Нет, – сказала я, – очень даже страшно.
