— Как, и вы тоже здесь? — говорит мама. — Скажите, пожалуйста, по какому праву вы подслушиваете наши цифры? С любезностями покончено, голубчик мой. Вы годны только на то, чтобы жениться, вот и ждите, когда придет ваш черед. И помалкивайте, понятно?
— Так что же, — в нетерпении спрашивает бородатый карлик, — какой счет я вам выписываю?
— Добавьте к общей сумме треугольник острием вниз, — говорит папа. — Он не обратил внимания на «стоп», у нас есть свидетели.
Губы маленького господина складываются в капризную гримаску:
— Да я же говорю вам, она делала мне знаки. Она сама так захотела, да-да!
Старший преподаватель встает. Его огромный рост нагоняет на всех страх. Папа и мама чуточку толстеют, они садятся, они верят в правосудие и совершенно спокойны.
— Ваше блямканье мне надоело, — грубо заявляет преподаватель.
Все вздрагивают.
— Пусть мне переведут, пусть переведут! — умоляет бородатый карлик, прикладывая руку трубочкой к уху.
— У меня за плечами большой опыт и большое знание человеческого сердца, — снова говорит старший преподаватель, — Короче, все вы будете осуждены. Вы, — он тычет пальцем в маленького господина, — потеряете свою собственную дочь, это отучит вас подбивать на путешествия несовершеннолетних без согласия родителей.
— У меня нет дочери, ваша честь, — извиняется маленький господин.
— Не имеет значения, — говорит преподаватель. — Тогда, значит, жену. От рака, это как раз подойдет для ее возраста.
Маленький господин тотчас скрючивается от боли на пыльном паркете.
— Это всего лишь колики, непроходимость кишечника, — стонет он, — умоляю вас, пощадите меня.
Папа начинает насмехаться, и сразу же темные одежды становятся ему слишком широки, он говорит:
— Да уж, от этого вы никак не разбогатеете!
И внезапно я просыпаюсь.
Я жду, когда молчаливая сова, раскинув огромные крылья, пролетит на бреющем полете над восемью стоящими в ряд кроватями в нашем зеленом дортуаре. Луиза сосет засунутые в рот пальцы.
Каролина радостно икает во сне, потом раза два подгребает рукой.
Ночами мне тоскливо. Я сажусь на постели. В белой ночной рубашке я — бедуин, ожидающий зарю. Я закрываю глаза и вижу, как навстречу мне встает бескрайний, плоский небосвод, он опрокидывается, и я падаю. Пролетаю атмосферные слои, они поддаются один за другим, разрываются, словно перепонки, а в самом конце — узкий проход, окруженный красным кольцом, он все сужается, и я не могу, не могу его преодолеть.
— Клер, Клер!
И она приходит, обжигающая, да, она как ожог, рывком хватает меня за плечи, и я выпрыгиваю из своей скользкой кожи, и приземляюсь на ноги, раскинув руки, как акробат в цирке, приветствую публику.
— Вот здорово, дружок! — говорит Клер и хлопает длинными ресницами, изображая куклу с закрывающимися глазами.
С каждой секундой она отступает все дальше, я следую за ней по прямой, натянутой до предела, туда, где гуляет ветер, от которого перехватывает дыхание. Клер шагает слишком быстро, я не поспеваю за ней, она закладывает волосы за уши, бросает смеющийся взгляд через плечо:
— Вырастай поскорее, тогда я тебе все расскажу.
И она продолжает удаляться, нарочно переплетая ноги в розовых носках, ни разу не споткнувшись.
— Послушай, Клер, они хотят устроить судебный процесс, они уже все облачились в черное…
Клер не принимает меня всерьез. К несчастью, она ждет, когда я вырасту.
Она запирается вместе с Фредериком в маленьком домике-склепе. Непринужденно берет его за руку, говорит ему:
— Надеюсь, дорогой мой, вы со мной согласитесь, хорошо живется только под землей. У нас повсюду будут подушки, белые цветы, а солнце мы станем вдыхать через соломинку в крыше.
Если вам надо будет отлучиться, вы лишь слегка прикроете меня землей, так, чтобы лицо выглядывало и я могла улыбаться, дожидаясь вашего возвращения. Я даже, если мне заблагорассудится, положу ту, другую свою улыбку в карман вашего пиджака, она будет оттуда выглядывать с заледеневшими, синеватыми зубами и с носом, кажущимся еще меньше, может быть, оттого, что щеки и подбородок распухли. Видите ли, я разбилась, когда спешила на встречу с вами.
Кстати, пока я не забыла, последняя деталь: наше свидание на Полярной звезде невозможно. Представьте себе, небо в той стороне, где Перу, совершенно иное, там нет Полярной звезды, моя младшая сестренка смотрела по атласу, и мне не хотелось бы, чтобы вы глупейшим образом блуждали среди незнакомых нам звезд. Я боюсь, как бы они не вырыли зияющие черные ямы у вас под ногами и не нарушили нашу тишину, постепенно заполнив ее мертвенным шелестом глубинных вод.
И что-то завопило в темноте, и они опустили на землю эту штуку, гроб. У Шарля стали стучать зубы, мама поддерживала его челюсть ладонью, а голову уткнула себе в юбку. Белые корни прорезывали кучу земли. И гроб на веревках начали погружать в яму, и все бросали по горсти земли.
Все бросали землю, мама, я хочу видеть маму!
Пусть мы будем совсем еще маленькие, и пусть будет июльское воскресенье, и пусть мы собираемся сесть за стол, и пусть придет Клер, и ничего не поделаешь, если даже я не вырасту.
