Он продолжает стрелять, тщательно целясь, и всякий раз после выстрела в рядах немцев становится одной каской меньше. Рику ненавидит смертельной ненавистью этих чужеземных палачей, и торжество сводит в улыбку его полные, красивой формы губы. О смерти он не думает — для этого просто не хватает времени.
За углом застрекотал пулемет. Передние ряды лахтарей, продвинувшиеся на середину моста, падают, словно подкошенные, а в задних начинается паника, тот опасный переполох, который губит в одну минуту самые дисциплинированные армии. Рику встает и, увлекая за собой товарищей, бросается вперед. Его храбрость заражает других рабочих, и в одно неуловимое мгновение защитники красного Хельсингфорса переходят от безнадежности к вере в успех, подхватывают идею вылазки. Кто-то бежит к мосту с красным флагом.
В это время над крышами, почти на уровне труб, бреющим полетом проходит германский самолет, и в рабочем доме звенят высаженные пулями стекла. Одновременно на верху башни гаснет красный фонарь, не потухавший с самого начала восстания… С мстительным подвыванием кружит самолет. Под пулями падает при входе на мост знаменосец, и рабочие вновь, пригибаясь к земле, возвращаются за свои прикрытия.
Но вот лахтари приостанавливают начатое было наступление, в их рядах происходит движение. Каски расступаются, и в образовавшемся проходе появляются женщины. Они идут молча, плотной толпой, еще не понимая, куда и зачем их ведут. Одна из женщин, тощая и высокая, снимает косынку и машет рабочим. Женщину бьют прикладом.
Женщин выстраивают впереди солдат и, подталкивая штыками, заставляют идти вперед. Прячась за ними, лахтари начинают новое наступление.
Красные бойцы узнают своих матерей, жен и сестер. Выстрелы стихают, дважды захлебнувшись, словно от невыразимого удивления, умолкает пулемет. Наступает жуткое затишье.
— Будь они прокляты! — кричит старый рабочий, с утра лежавший рядом с Рику. — Будь они прокляты! Я не могу стрелять в своих.
Рику видит, как по обветренному желтому от усталости лицу рабочего катятся слезы. У него самого судорожно сжимаются пальцы.
— Стреляйте, эй, вы! — вдруг кричит идущая впереди стройная молодая женщина с ребенком на руках. — Стреляйте, рабочие, мы все равно умрем!
— Смерть лахтарям! — подхватывают ее крик другие.
Одиноко звучит выстрел Рику. С замутившимися гневом глазами, не пригибаясь, он бежит к пулемету.
Молодой пулеметчик, знакомый Рику токарь, дрожит мелкой нервной дрожью.
— Не могу!
Рику замахивается прикладом, но бессильно опускает винтовку и сам ложится к пулемету. Трясущимися пальцами он вкладывает новую ленту и наводит пулемет на приближающуюся цепь, на женщину с ребенком. В это время на его плечо опускается властная рука.
— К чему?
— Анти! Что они делают, Анти?!
Анти, член штаба, суров и молчалив.
— Мы проиграли, лишними жертвами не поможешь. Молчи и уходи. Разве волк, когда дерет овцу, думает о том, чтобы не сделать ей больно? Молчи и уходи туда…
Анти показывает рукой на восток.
— Будь они прокляты! — кричит Рику…
…К постели, на которой лежит Рику, подходит молодцеватый, перетянутый коричневыми ремнями егерь. Некоторое время он пристально, с понимающей усмешкой смотрит в изможденное лицо красноармейца, а затем спокойно достает портсигар, закуривает и, наклонившись, пускает в лицо больного клубы ядовитого дыма.
— Нас не проведешь на таких штуках, — говорит егерь. — Мы неплохо знаем красных по Хельсингфорсу. Они представлялись мышами и грызли льва. Да, нас не проведешь.
Тело Рику сотрясается в удушливом кашле, оно перегибается почти пополам, но судороги внезапно прекращаются, и бред возвращается снова.
Егерь разочарован. Красный действительно без памяти. Он посылает солдата за врачом и, когда тот приходит, говорит, пытаясь шутить:
— Подштопай эти остатки красныша и доставь в штаб: он может оказать нам услугу.
— У нас свои солдаты больны, господин офицер.
— Своих у нас хватит всегда, нам нужны их солдаты. Или, может быть, ты сам возьмешься дать сведения о красных? Нет? Значит, ты меня понял…
Через сутки Рику приходит в себя. Он ослабел настолько, что с трудом может произнести одно слово:
— Пить!
Врач посылает дочь хозяина за водой. Рику ловит дрожащими, воспаленными губами край ковшика и долго пьет, а затем со вздохом откидывается на подушки. Некоторое время врач и Рику пристально смотрят друг на друга, а затем врач отворачивается. «А юноша с характером, — думает он. — Впрочем, для него было бы лучше, если бы он вовсе не имел характера, — это могло бы смягчить ему наказание, а может быть, и спасти жизнь».
О, врач хорошо знает законы войны и привычки своих соотечественников. И он одобряет эти привычки — война есть война. Зачем нянчиться с изменником, продавшимся русским? Жаль только, что этот юноша так молод, так завидно молод.
Когда врач подходит к больному, Рику уже спит. Врач вздыхает: значит, будет жив до поры до времени. И ему становится не по себе — слишком много живых трупов, слишком много. «Я вырываю жертву у смерти только за тем, чтобы возвратить ей снова», — думает он.
