Запыхавшись, прибегает инженер полка, но минное поле знает примерно — «должно быть, тут». Осторожно, словно в двадцати сантиметрах бездна, — да оно, в сущности, так и есть, — начинаем нащупывать поле, извлекаем первые четыре мины. Дальше легче, шахматная доска — белое, черное. В это время верхом на коне, с пилоткой, засунутой за ремень, — при скачке по лесу потерять можно, старшина душу перезудит, — прибывает связной с карточками. Теперь все еще проще. Меня вызывает див-инженер. Хмуро сосет папиросу, спрашивает:
— Почему я не знаю, что есть брод?
— Брода нет.
— А чем занят Кондратюк?
— Пытается организовать переправу по канатам.
— Докладывай…
Выслушав:
— Самовольничаешь, капитан.
Подумав:
— Хотя, быть может, я на твоем месте поступил бы так же.
Снова звонит начальник штаба полка, спрашивает — голос с молоком и медом, — как мины? Утешаю — ничего, выковыривают понемногу. Закончив, некоторое время слушаю — в трубке перепалка телефонистов:
— «Дон», «Дон»!
— Я «Дон»…
— Дайте «Енисей».
— Даю…
— Это «Енисей»?
— Да-а…
— Что «да»?
— Да, говорю, слушаю.
— Кто слушает?
— Да «Енисей» же…
— Что вы дакаете, отвечать не научились? Не с барышней, не дакайте…
— Бросьте нотации, надоело.
— А вы отвечайте как следует… «Днепр», не мешай…
— Я «Днепр», нужен Четырнадцатый…
— Не мешай, говорю.
— Я уже сто раз слышу «не мешай», а мне Четырнадцатый нужен…
— «Енисей», передайте Тридцать восьмому — движение прекратить, ждать распоряжений.
— «Кама», «Кама», почему не отвечаете?
— Как не отвечаю? Я здесь…
— Где здесь? Полчаса звоню. Плохо работаете.
— Хорошо работаем.
— Ладно, потом разберемся! А сейчас — дежурного на линию.
— Не могу.
— Что значит — не могу?
— Я тут один…
— Передайте: немедленно обеспечить нитку Восемнадцатому на новой квартире.
Зуммеры, трески, невнятица голосов, неразбериха приказов, цифирь, эзоповский язык. Очевидно, в ночь сменились позывные — вчера еще были «дубы», «сирени», «акации». И сейчас еще только привыкают. А я представляю — передвигаются по пескам роты, батальоны, полки, тащатся минометы, меняют место батареи. В расчете на внезапность. И все это в тишине, в безмолвии — разговаривать запрещено, курить тоже. Только дышать и потеть не возбраняется.
Четыре часа ночи. От Кондратюка никаких известий. Вторая рота совместно с пехотой подвигает к берегу Дона плоты. Андрей Шубников ушел туда же минут сорок назад. Четыре двадцать. Сажа ночи начинает очень медленно превращаться в пепел. Мы с дивинженером, не дождавшись донесения с брода, собираемся тоже во вторую саперную роту, но на стыке ериков натыкаемся на пятую пехотную, которую ее командир бегом ведет в район шестой, к переправе на плотах. Останавливаю:
— В чем дело?
— Саперы подвели.
— Как подвели?
— Ничего там нету.
— А саперы?
— И саперов нету…
— Быть не может!
— Значит, может…
Я не различаю лица командира роты, но хорошо помню и так — накануне мы с ним уже крепко объяснялись. Вид у него всегда унылый, словно у больного печенью, любит хныкать и критиковать. А может, и в самом деле болен — на войне в таких тонкостях разбираться некогда. Я в полной растерянности. Что саперов нет под Еланской, не верю, но роту своей властью завернуть не могу. Командир пошлет меня куда следует и будет прав. Ему надо переправляться, и он старается выполнить задачу. А что же брод и канаты? Слава богу, не хвастался, молчал… Вот бы влип!..
В это время появляется запыхавшийся Кондратюк. Я почти кричу:
— Почему не доложили о срыве переправы?
— Мы ее не срывали.
— Что это значит?
— То и значит, товарищ капитан. Прекрасный брод, затянуты два каната.
— А почему командир пятой говорит, что ничего нет?
— Это его надо спросить…
Немая сцена, финал «Ревизора». На счастье, появляется адъютант Андрея Шубникова, с двух слов уловив суть дела, командует комроты-5:
— За старшим лейтенантом… бегом.
— Рота, кру…
Дивинженер берет меня за руку:
— Я на телефон, а ты туда. Долго не задерживайся: если дело пойдет — придется, может быть, кое-что менять в планах… Ни пуха ни пера!
— К черту…
Крупной рысью, повыше вскидывая ноги, чтобы не запахать носом, догоняю пехотную роту. Четыре сорок. Рота лежит на голом песке, щелей здесь для нее не откопано. Меркнут звезды, словно их прикрывают серой подкладочной ватой. Жужжит вода в Дону. То ли плачет, то ли остерегает. Два каната уходят в воду метрах в десяти один от другого. Начинает светать.
— Если нас здесь заметят — перебьют, — беспокоится адъютант Шубникова.
— Так начинайте.
— Время не вышло. Артподготовка не начиналась.
— Тем лучше, итальянцы еще спят…
— Нарушение приказа.
— Сорвете переправу, погубите роту — хуже будет.
Адъютант, чуть поколебавшись, отдает приказ начинать. Солдаты один за другим нанизываются на канат, как темные бусы на нитку. Один из солдат падает на песок метрах в пяти от воды, быстро бормочет: «Не могу, не могу, не могу». Спрашиваю у командира роты:
— Псих?
— Не замечалось.
