Есть на войне неукоснительное правило, нигде специально не записанное: если ты не выполнил приказ и не взял высоту потому, что не хватило сил, все будет понято правильно, разве что посожалеют и посочувствуют; если же ты мог начать марш или передислокацию вовремя, но не сделал этого, возблагодари судьбу, если обойдешься одной основательной головомойкой. Поэтому уже через минуту от праздничного настроения не осталось следа — посыпались команды, люди с шага перешли на бег, поселки превратились в кишащий людьми муравейник. И уже через час разобрались, проверили оружие, выстроились, двинулись. В первое мгновение капитан Заварзин подумал, что следовало бы послать в медсанбат записку, сообщить — именины переносятся, — извиниться. Но было не до того, все заняты, потом как-нибудь.
Еще стоял день, но чернолесье на левобережье реки уже наливалось сумерками, косо летел негустой, сухой, как песок, снег, сек лица, натекал за воротники. Узкая, на одну телегу, дорога без единого следа ‘вилась ужом, петляла среди серых корявых стволов, совала под ноги скользкие корневища. Солдаты, которые надеялись понаслаждаться теплом еще хоть одну ночь, угрюмо молчали. Разумом понимали — ничего не сделаешь, на то война, а душа, не смиряясь, протестовала и ныла.
Километров через пять, уже в сутеми, подошли к реке, послали разведку — лед на быстринах тонок, под снежной шубой отпарился, местами чернели полыньи, рябила вольная вода. Переходили с опаской, в затылок по одному; передний стукал штыком, если пробивал с одного удара, принимали правее или левее, вязали кружева. Пулеметы и минометы, ящики с боеприпасами тащили на длинных веревках и кусках провода, пристроив на тонкие ольховые хлысты. Чертова работа, а делать нечего, переправа много ниже по реке, в два конца километров семнадцать киселя хлебать. За рекой по берегу дороги не было совсем, полезли прямо на крутояр по узким тропкам, давно не хоженным — они слабо белели свежим снегом среди редкой сухой травы и комьев глины. Сопели и чертыхались, поминали фашистскую мать и господа бога. Молоденький солдат Савкин, недавно прибывший с пополнением, только что со школьной скамьи, еще робкий и несноровистый, поехал на ватных штанах книзу, сбивая других. Шумели:
— Чего елозишь, раззява?
— Блинов не напек, а масленицу устроил.
— Ходить надо учиться не на войне, а как только из люльки вылез.
Солдат чуть не плакал, оправдывался:
— Так склизко…
— А нам не склизко?
— Песочку в карманы насуй да посыпай.
— До старости доживет, свой заведется…
За гребнем крутояра открылась мутная степь, полого поднимающаяся к двум холмам. Наверное, это был пустырь, бросовая земля, где давно не пахали и не сеяли — во многих местах склон рассекли, избороздили овраги и промоины, в которых кое-где мотались, посвистывали метелки бурьяна и чахлые кустики. В сизости вечера, положившего невдалеке небо на землю и замазавшего все одной серой краской, казалось, что более унылое место может привидеться разве в дурном сне. Старший лейтенант Брегвадзе с досадой хлопнул рукавицей по туго набитой полевой сумке:
— Скажи, у бога есть совесть? Зачем придумал такую позицию? Или мы не туда пришли?
— Туда, — заверил адъютант. — Это сейчас ничего не разобрать, а днем, наверное, открывается отличный вид на наши тылы.
— Кому интересно смотреть на наши тылы? Обнимал царь персидский мессопотамскую княжну через речку глазами… Мне интересно, когда нас в тылы на отдых выводят.
— Немцам интересно. Поставь тут хороший артиллерийский дивизион — там ни проходу, ни проезду. Для их системы обороны позиция первый сорт.
— Что ты за немцев думаешь? За себя думай, за меня думай!
— По приближенной оценке — нам, если что, будет трудно.
— Хороший ты человек, утешил — если волк не задерет ягненка, из него может вырасти овца…
Вскоре прибыл капитан Заварзин, до реки его подбросили на санях. Был весел, вероятно, в штабе у кого-нибудь «на сугрев» перехватил стопку — при своей норме не разгонишься, шиковали на трофейном французском коньяке и шнапсе.
— Ну, и чем нас пожаловали за верную службу? — спросил Брегвадзе. — Что на этой прекрасной местности будем делать?
— Занимать высоты и закрепляться. Противника поблизости нет и, возможно, не будет. Подойдут немцы — подкинем жару. Только откуда им тут взяться?
— Сперва себе подкинем, — невесело подытожил адъютант. — Спать не придется, в мерзлой глине за ночь паршивого окопа не отроешь.
