К тому дню, как в школу пришли результаты выпускных экзаменов, французские каникулы уже казались мне далеким прошлым. Я доехал до Тома на велосипеде, и мы вместе пошли в школу. Конечно, можно было бы дождаться, пока результаты пришлют по почте, но, боюсь, у меня не хватило бы смелости распечатать конверт. Перед дверью секретарши мы тряхнули ладони друг друга, как перед первым экзаменом. Миссис Прайс улыбнулась мне и кивнула в сторону черного стола, на котором лежали длинные узкие распечатки результатов, сложенные в длину. Сначала я долго искал свою фамилию, потом не мог найти оценки, там было слишком много лишних цифр и букв. Вот наконец английский — пять! Я издал ликующий крик, и миссис Прайс тихонько засмеялась за своим столиком. Я почувствовал, как у меня застучало сердце, только сейчас я понял, что оно несколько минут не билось. Три по французскому. Сердце снова остановилось. Два по общеобразовательному. Два. Два! Должно быть, это ошибка. Про себя я лихорадочно складывал и делил баллы, и, наконец, понял, что одной оценки не хватает. Я никак не мог найти ее. Я даже забыл, что это был за экзамен. Не выдержав напряжения, я сел. Мне нужно было три четверки, но ясно, что их у меня уже не будет. В тот момент я по-настоящему осознал, что для меня означает учеба на английском факультете. Раньше я заставлял себя не думать об этом. Наше путешествие мне здорово в этом помогло. И Брин, наверное, тоже, хотя у нас с ней все получилось как-то странно, неправильно, шиворот-навыворот. И вот, похоже, я все-таки упустил свой шанс. Снова старушка Судьба. Она играет с жизнью как хочет и смеется над нашими потугами что-то изменить.
Миссис Прайс подняла на меня взгляд от печатной машинки.
— Ну как, порядок?
— Не знаю, — пробормотал я. — Но, похоже, я здорово напортачил.
Она подошла и углубилась в распечатку с моими оценками.
— Мне нужно было три четверки, а я получил 5, 3 и 2, а один экзамен я не могу найти. — Я прокашлялся. — Обществоведение. Да, точно, обществоведение.
— У тебя 4, — сказала она.
У нее на верхней губе растут усики, но в целом она очень приятная женщина. Иногда мне кажется, что неплохо было бы иметь такую маму. Я чувствовал исходящий от нее запах талька.
— Сходи поговори с мистером Харрингтоном, — посоветовала она. — Он что-нибудь придумает.
Том мог понять по моему лицу, что что-то не в порядке, но он лишь потупил голову и шмыгнул мимо, будто не замечая. Некоторое время я нерешительно топтался у входа в комнату Хиппи Харрингтона. Иногда он просто невыносим со своей шумной экстравертностью. Я попытался улыбнуться, но губы не слушались… Ладно. Хиппи беспечно насвистывал за столом. Увидев меня, он аж подпрыгнул от радости, замахал руками, разбрасывая какие-то бумажки по столу, — точь-в-точь как пес, дружелюбно виляющий хвостом.
— Молодчина, Крис! — воскликнул он. — Пятерка! Я в тебя верил!
От его слов мои губы разлепились и непроизвольно расплылись в неподдельной улыбке. Помню, я подумал, что я сделал это специально чтобы порадовать его, отплатить за его энтузиазм и пылкую страсть к литературе. Никакой другой учитель не относился так к своему предмету. «Язык — это сила, — часто повторял он. — Литература — любовь. Поэзия — пища для души». Этих слов я никогда не забуду, хотя до конца их еще и не понимаю. Помню, он проводил поэтическое чтение на одном из занятий, и у него прямо руки дрожали, когда он открыл стихи Йейтса. Читал он с таким благоговением, словно дарил нам что-то необыкновенное, словно отдавал нам часть собственной души. Да, стоило ради него постараться на пятерку. Все это кажется таким далеким: чтение, подчеркивания карандашом, заучивание отрывков… А ведь старался я, прежде всего, ради старика Хиппи.
— Ну что, пакуешь чемоданы — и в Ньюкасл?
Я рассказал ему о своих оценках, но он не смутился. Все будет в порядке, сказал Хиппи, я позвоню и все улажу.
— Все будет в порядке, вот увидишь… — повторял он, кивая головой, как игрушечный Дед Мороз в Рождественской пещере.
Я стоял, не зная, что сказать на прощание. До свидания или что-нибудь в этом роде? Спасибо за все? Ну, за Йейтса там, и вообще… Со стола свалились какие-то бумаги, я полез их подобрать и нос к носу столкнулся с Хиппи, который полез под стол с той же целью. И тут, под столом, он спросил:
— А девушка твоя куда уезжает? Она, кажется, по музыке идет? Едет в Манчестер?
— Нет, сэр, она ждет ребенка. Мы разошлись.
Хиппи забрался обратно в кресло и внимательно посмотрел на меня поверх стола. Я медленно поднялся с колен. Ни разу в жизни я не чувствовал себя так неловко и безнадежно, как в этот момент.
— Бедное дитя, — сказал он. Наверное, он имел в виду Элен, а может быть, ребенка. Но его взгляд заставил меня внутренне содрогнуться. Мне показалось, что он видит насквозь и меня, и все мои чувства.
Говорить больше было не о чем. Я положил бумаги на стол и отправился домой.
Вечером я позвонил Рутлин. Трубку взяла ее мать и сказала, что Рутлин очень расстроена и поэтому не может подойти к телефону.
