Неужели ради этого базара Золя отказался от фонтана под сенью платанов и предпочел ему тихие воды Сены? Ну, конечно, нет. Он сделал это ради театра. С открытием Всемирной выставки совпала премьера его новой пьесы. На протяжении трех лет Золя в своих статьях в «Бьен пюблик» упрекал современный театр в том, что он далек от жизни. Ядовитый критик, он смешал с грязью Дюма и Сарду. Публика ждала, что он сам покажет! В 1876 году Золя за три недели состряпал весьма странную пьесу о рогоносце «Розовый бутон» для театра Пале-Руаяль, которую, однако, Плэнкетт отказался принять к постановке. Но успех «Западни» заставил директора театра изменить свое решение, и «Розовый бутон» начали репетировать. Публика, присутствовавшая на премьере, надеялась увидеть натуралистическую, комедию, достоинства которой превозносил Золя. Зрители были шокированы этим водевильчиком, в котором оперетточные офицеры, окружив полуодетую маркитантку, пели куплеты «Маленького бочонка»:
Освистанные авторы решили на сей раз собраться на обед у Вефура. По установившейся традиции, как только друзья усаживались за стол, начинался следующий диалог:
— Выньте камешек из мозаики… Что произойдет?
Хор дружно отвечал:
— Видение изменится!
— Снимите у женщины, которая приходит на бал, серьгу…
— Перчатку…
— Цветок из волос…
Хор:
— И ангел уже не тот.
Но в тот вечер, после провала в Пале-Руаяль, хор безмолвствовал, и меланхоличный Золя, в пенсне, не проронив ни слова, принялся есть янтарный суп.
Он подвел итог своим неудачным театральным экспериментам, опубликовав в следующем месяце сборник пьес с таким предисловием:
«Три пьесы, которые я включил в этот том, не имели никакого успеха. „Тереза Ракен“ была сыграна девять раз. „Наследники Рабурдена“ — семнадцать; „Розовый бутон“ — семь. Публика, присутствовавшая на первом представлении „Терезы Ракен“, просмотрела спектакль до конца, пребывая в каком-то тягостном оцепенении, и если в знак протеста раздалось всего лишь два-три робких свистка, то это потому, как сказали мне позднее, что я поверг публику в болезненное состояние. Что касается „Розового бутона“, то эта пьеса вызвала такие крики, такой свист, такой бурный взрыв ярости, что мое имя, которое произнес со сцены артист, к счастью, потонуло во всеобщем гуле. Часть зрителей вопила: „Не нужно автора!“»
Он добавлял:
«Кончилось тем, что стали читать мои романы, кончится тем, что станут смотреть мои пьесы».
На этот раз он ошибался.
Успех «Западни» побудил писателя провозгласить натурализм и собрать своих сторонников, что стало возможным благодаря Медану. Они обосновались там — эти молодые люди, в которых он нуждался и которые нуждались в нем. Благодаря Алексису Леон Энник прочитал произведения романиста. После лекции, в которой Энник с энтузиазмом говорил о новом течении, Алексис привел его к Золя. Хороший рекрут! Энник сравнил «Западню» с «Девяносто третьим годом» и отдал предпочтение первому роману!
На обеде у Траппа можно было увидеть Гюисманса. Алексис встретил Гюисманса в карнавальную ночь у дверей увеселительного заведения, где проходил бал. Они вошли туда, Алексис — добродушный, любящий пошутить, ищущий девку под маскарадным одеянием, и Гюисманс, уже прозревший, ищущий дьявола в девке.
Знакомится с Золя и Сеар. В апреле 1876 года, в воскресенье, Сеар поднялся по авеню Клиши, дойдя до развилки, пошел по авеню Сент-Уэн, разыскал улицу Сен-Жорж и на ней — небольшой дом 21. Он вручает визитную карточку со своим адресом в Берси. Золя встречает его приветливо; особенно же он становится приветлив, когда убеждается, что перед ним ученик, а не посредник торговца вином.
Наконец, Алексис представляет своим друзьям Ги де Вальмона-Мопассана.
«Однажды в четверг (был прекрасный вечер) все мы впятером отправились к Золя. С тех пор каждый четверг мы бываем у него», — скажет Поль Алексис, описывая вскоре домашнюю жизнь мэтра:
