Наутро водитель, свежий как огурчик, появился передо мной и, ни слова не говоря, выставил ведерко карасей. Я молча жрал его глазами и копил яд. Рядом с ведерком появилась двухлитровая банка со сметаной. Я открыл рот и прокашлялся перед тирадой. Немедленно был выложен, завернутый в капустный лист, смачный кус подкопченного сала. Я со свистом втянул воздух и тут, воровато оглянувшись, водила жестом фокусника извлек ниоткуда литр «микстуры от насморка», аккуратно заткнутый газеткой. Мой нерожденный вопль ликвидировал однокашник, возникший неожиданно за спиной водителя в нашем уголке. Одним взглядом оценив «поле боя», он приобнял провинившегося за плечи и доверительно ему сообщил:
– Исчезни, братан! Беру твои грехи на себя, отмолю, тасссазать… Беги ужо, яхонтовый, а то передумаю!..
И уже обращаясь ко мне:
– Доктор Дима! Ты чо?! Человек искренне осознал! Проникся!!! Искупил, можно сказать, кровью…
Последние слова он произносил, уже втянув носом аромат и слегка глотнув из-под пробки-газетки. Полуприкрытые глаза знатока затуманились и с профессиональным чмоканьем были изложены результаты экспертизы:
– Амброзия. Чиста, как слеза первокурсницы. Урожай позапрошлого года. Год был солнечный и плодовитый. Поля левого берега реки Ухмянки. Талантливый купаж и очистка березовым углем и песочком довела букет до совершенства.
Сделал еще глоток и продолжил:
– Карасей жарим в сметане! Амброзию заедаем салом! Картошки накопаем. Зелени на салатик надергаем. Жизнь удалась! Димон, с тебя помещение.
Страшны деревенские драки. Бессмысленные и беспощадные, как выразился классик. Бьют наотмашь и чем попало. Раньше под руку попадали колы, вожжи, оглобли да горшки. Нынче, в эпоху технического прогресса, под руку попала бензопила. Представили? Когда я выскочил из машины у приемного покоя, от меня шарахнулись все, даже вездесущие и ко всему привыкшие больничные кошки. Машина изнутри напоминала внутренность промышленной мясорубки. Прибежали ребята из хирургии, подхватили забинтованного и перетянутого там и сям жгутами клиента и помчались в экстренную операционную. Вздрагивая от избыточного адреналина, пошлепал в душ. Там и навернулся в обморок. Просто так, сполз по стенке. Отчего? А кто его знает… Видимо и у меня есть п редел…
Провожали нас хорошо. Работали мы нормально, без экзотических приключений и эксцессов. Несколько случаев неизбежного студенческого раздолбайства, естества и озорства вполне благополучно скрасили однообразие рутины и придали необходимую остроту и пикантность воспоминаниям. Персонал накрыл щедрую поляну. Некоторые благодарные пациенты принесли вкусные гостинцы. Почему-то особенно запомнилась пестрая наволочка с семечками. За тополями остервенело целовались две пары, обмазанные слезами, соплями и обещаниями «вернуться!», «приехать!», «не забыть!». Под навесом дремали два скоро- помошных уазика. Один – Аист, другой – Филин. Мне показались грустными выражение их круглоглазых «мордочек». Или это было грустно только мне? Мы уезжали из этих мест фактически навсегда, оставляя в памяти запахи, звуки, образы. Эмоциональные дорожки, прорезанные столкнувшимися с нашей судьбой судьбами других людей.
Даже и не подозревал, сколько существует определений состояния двигателя РАФа с окончанием на «…мать». Я расположился на скамейке во дворе обычного квадрата, образованного зелененькими хрущобами, догрызая яблоко и наслаждаясь внезапной паузой и осенним солнышком. Водитель, продолжая свирепо ворчать, рылся в потрохах нашей машинки. По мере погружения в процесс ремонта, вариативность диагностики и аналитика нарастала. «Это ж древнее говна мамонта!» «На соплях приделано!» «Вместо рук – ноги, вместо головы…!» Лучше мне воздержаться от цитирования. Звучало почти ласково. Вообще-то сегодняшний мой водитель был известен способностью четырьмя сакральными словами и производными от них (глаголами и прилагательными) объяснить всем всё и вся. Разумеется, если слушатель был способен различать не только привычные местоимения и предлоги. Я как-то подначил его пересказать в присущей ему манере известное всему советскому детству произведение великого пролетарского писателя «Золотой ключик». Чуть не помер от смеха, не дослушав сцену первой встречи Буратино с лисой Алисой и котом Базилио. Мышцы живота, шеи и лица болели двое суток. Жалею, что не записал тогда. Сегодня, в эпоху толерантности к матерному языку, был бы бестселлер.
– Доктор, а можно вас спросить?
Неслышно, как ниндзя, подобравшаяся старушка протягивала мне коробочку от таблеток.
– Тут написано непонятно, разобрать не могу…
«Ну да, инструкция на английском, немецком, французском и почему-то польском языках… Разбирайся – не хочу. Название вообще незнакомое…»
– А для чего принимаете-то? С какой целью?
– Дык от давления, сынок, от него проклятущего! Съем утром таблеточку и хорошо. Голова-то весь день и не болит. Сынок привез. Он у меня моряк. Вот и привез из-за кордону… Я нашей участковой показывала. Да она чегой-то злая была. Не сказала ничего толком.
