После свадьбы мы уехали в свадебное путешествие, всё, как полагается. Хотя, особым путешествием это не было, мы улетели в Испанию, посетили дом отца на побережье, провели там неделю. Антон разбирался с бумагами и делами, связанными уже с испанской собственностью Давыдовых, я загорала и пыталась учить испанский язык (за неделю прямо преуспела, пятнадцать слов и пара полноценных фраз, подхваченных у прислуги и садовника, не поручусь за их нормативность). Зато вокруг дома цвели апельсиновые деревья, и это было по-настоящему изумительно. Из Испании улетели в Грецию, уже в дом Антона, на Пелопоннесе, и вот там провели десять дней, и это был настоящий медовый месяц. И именно в эти десять дней я окончательно растаяла. Я смотрела на Антона, и понимала, что погибаю, но сделать с этим уже было ничего нельзя. Вспоминала наш уговор при встрече, вспоминала, какими глазами на меня смотрела Алиса, обвиняя в том, что я краду её мужчину, и, предвещая мне болезненное прозрение, но противиться Антону, когда он хочет понравиться кому-то, невозможно, теперь мне об этом доподлинно известно. Он умел соблазнять, он умел давать обещания, и мне оставалось надеяться, что он с такой же щедростью умеет их выполнять. Ни разу мы не говорили о нашей сделке, о будущем, уж тем более о возможном расставании. Всё это убивало мою подозрительность и здравомыслие. Я превратилась в мягкий зефир, из которого он мог лепить, что хотел. А мог и съесть, как не раз обещал, разглядывая меня на скрытом от чужих глаз песчаном кусочке пляжа. А ко мне порой приходили мысли, что это всё не со мной происходит. Ещё недавно я была простой учительницей, человеком, скажем с натяжкой, со средним достатком, и все мои заграничные поездки сводились к одной неделе в год на пляже Турции или Египта, в основном в компании сестёр и подруг. А вот сегодня я замужем, за мужчиной, при взгляде на которого даже мне, его законной супруге, от небывалого восторга зажмуриться хочется. Мы в его доме на побережье Греции, у нас яхта, ночи под звёздным небом, а впереди ещё какое-то наследство. То есть, моя жизнь изменилась, а мне даже некогда сесть и спокойно всё обдумать. Потому что, когда я остаюсь одна, думать о себе я не могу, я думаю об Антоне. Я его люблю. И каждый раз, произнося мысленно эти слова, я сжимаю ладонь, ногти впиваются в кожу, но это совсем не отрезвляет.
Отрезвляла только мама. После того, как отпуск закончился, и мы вернулись в родной город, я поспешила встретиться с мамой и бабушкой. Я представляла, как они ахнут, увидев меня — загорелую, красивую, с новой стрижкой, и, конечно же, со счастливыми глазами. И это на самом деле случилось. В первый раз. Я не знаю, чего мама ждала от моего замужества, возможно, того, что мы с Антоном станем среднестатистической семьёй, осядем дома и задумаемся о детях, но этого не произошло. Последние трагические события в семье Давыдовых и бизнесе требовали тщательного внимания по всем фронтам, и доверять это Марине Леонидовне Антон не собирался, поэтому старался везде успеть сам. Успеть и заручиться поддержкой партнёров по бизнесу и акционеров. А так, как основной приток инвестиций шёл из вне, как выяснилось, Антону пришлось не только поторапливаться, но и летать из города в город, даже из страны в страну, и меня он всегда брал с собой. Я не возражала, мне нравилось путешествовать, тем более путешествовать с ним. Что может быть лучше? Всё это было похоже на продолжение свадебного путешествия. Москва, Питер, Прага, Тель-Авив, Минск. Дома мы бывали наездами, неделя-полторы, и летели ещё куда-нибудь, встретиться ещё с кем-нибудь. Прошёл месяц, потом другой, и в один из своих приездов домой и встрече с родственниками, мама и высказала мне в первый раз своё беспокойство. О том, как неправильно мы с Антоном живём.
— Ни о чём не думаете, — сказала она. — У вас вечный праздник.
— Мама, но Антон работает. И со мной расставаться не хочет. Это что, плохо? Или лучше, если бы он ездил один?
— Не знаю, как лучше. Но иногда лучше меньше, да лучше.
Я нахмурилась.
— Что ты имеешь в виду?
— Деньги, Лера. Деньги ещё никому счастья не принесли. Вспомни хотя бы своего отца. Что, счастлив он был? Всё хотел кусок побольше урвать. Урвал. И надорвался.
Я помолчала, раздумывая, после чего не слишком уверенно проговорила:
— Антон лучше знает, как правильно.
Мама ткнула в меня пальцем.
— У вас нет дома, вот в чём проблема.
— Есть.
— Но вас в него не тянет. Что ты сделала для того, чтобы этот дом стал вашим? Чемодан с вещами привезла?
Надо признать, что меня проняло. Приехав домой (в дом Антона), я огляделась и поняла, что мама, в сущности, права. Что я сделала в этом доме, чтобы считать его своим? Привезла из Греции статуэтку Афродиты? Она была куплена в антикварной лавке, но я подозревала, что к антиквариату сия скульптура не имеет никакого отношения, просто она мне понравилась. А в остальном, я руку ни к чему не приложила. Во-первых, не знала, стоит ли что менять, а во-вторых, не было времени.
Антон, выслушав меня, хмыкнул, а взглянул непонимающе.
— Тебя это беспокоит?
