И теперь Зейнаб опять услышала разговоры о том, что ее собираются выдать замуж за Хасана. Об этом говорили уже ее близкие. Казалось, в течение зимы, когда все живое замирает, замерли и эти слухи, а с приходом весны они ожили и неудержимо проникают из дома в дом. Как ни пыталась Зейнаб забыть о них в своем уединении и постоянных мечтах об Ибрахиме, постепенно яд отравлял и ее душу. Она противилась этому, старалась отогнать от себя мрачные мысли, шла в поля, чтоб порадоваться красоте весеннего мира. Часто бродила она среди сочных лугов или сидела под сенью огромных деревьев. Птицы населяли их раскидистые кроны, и на Зейнаб лились дивные песни, казалось, воспевающие любовь. И Зейнаб, упоенная своей любовью, не думала о том, как могуч человек, что его рука в течение веков изменила мир, созданный творцом; ей казалось, что мир существует лишь для того, чтобы ей, Зейнаб, парить в нем, как птице, на крыльях любви.
Но уже очень скоро разговоры о ее замужестве стали притчей во языцех. Зейнаб тяжко страдала, а думы об Ибрахиме лишь добавляли горечи ее мукам. Ощущение боли уже не покидало ее. Она пыталась найти спасение в одиночестве, но одиночество для страждущего мучительно, ибо оно только растравляет душевные раны. И скоро мучения ее достигли предела. Исхудавшая, с ввалившимися глазами, она воплощала собой отчаяние. Голоса и лица людей вызывали у нее отвращение, ей хотелось уйти от них, чтоб никого не видеть, не слышать злых речей. В послеполуденное время она теперь каждый день уходила в поля.
Земля была открыта весеннему солнцу, лучи которого пронизывали тихий и чистый воздух, кустики хлопка были еще едва приметны. Небо голубело, нежный, прозрачный свет заполнял вселенную. Вдали, на краю плантации, стояли деревья, и ветерок колыхал их листву. Зейнаб шла по пыльной дороге, на которую ложились косые тени от стоявших на обочине деревьев. Мир проснулся от полуденного сна. Застывший воздух прорезали стайки птиц, и небо огласилось их пением. Всюду возрождалась жизнь. Земле, небу, деревьям, птицам и воздуху возвращалось счастье. Казалось, все под этим солнцем до самого горизонта забыли о печалях и горестях, все, кроме девушки, бредущей по дороге.
Зейнаб присела в тени большой смоковницы, прислонившись к ее стволу и слушая шелест листьев на ветру. Вблизи сверкала своей зеркальной гладью вода канала, слегка волнуемая ветром. С дерева слетел воробышек и, звонко чирикая, запрыгал вокруг нее. Потом он перепорхнул на другой берег и взлетел на дерево. Долго сидела она так, погруженная в горькие размышления, и постепенно мрачные предчувствия в ее душе перешли в твердое убеждение, и она вдруг поняла, что впереди ее ждут одни только несчастья. И дом человека, за которого ее хотят отдать, зиял перед ней, как отверстая могила, где ее ждали, сверкая очами, демоны ада, извергающие пламя из своих уст.
В такой горький час Зейнаб обратила взгляд к небу, как бы взывая о справедливости и защите от жестокостей мира. Ах, зачем требуют от нее того, на что она не в силах решиться! Даже отец, которого она всегда так почитала, ее добрый и благочестивый отец, и тот радуется слухам, столь тягостным для нее! Она подняла к небу глаза, полные слез, сердце у нее сжималось, по телу пробегал озноб. Вдруг облака на западе заволокли солнце, которое уже клонилось к закату, возвещая людям о наступлении вечера и необходимости вернуться домой, и все вокруг окрасилось в багряные тона. Зейнаб поднялась, слабой, неверной рукой отряхнула свою черную накидку, которая ниспадала с ее плеч до самых пят. И вдруг она услышала дробный стук копыт. Видно, всадник, почувствовав приближение вечера, погонял свою лошадь. Вскоре она узнала во всаднике господина Махмуда, владельца поместья.
Он ездил осматривать свои хлопковые поля и поля арендаторов и теперь возвращался домой. Увидев Зейнаб одну так далеко от дома, он придержал коня и поздоровался с нею. Она ответила на приветствие, стараясь скрыть свое состояние. Тогда господин Махмуд спросил, как дела у них в семье. И она, конечно, ответила, что все благополучно. Завязался разговор. Хозяин пустил коня шагом и стал деловито рассуждать о крестьянских нуждах, о заботе крестьян, о хлебе насущном. Это немного отвлекло Зейнаб от ее печали. Они медленно двигались по дороге.
— Ты сегодня не работала? — спросил господин Махмуд спустя некоторое время.
— Нет, — ответила Зейнаб.
Это был обычный вопрос, и раньше, всякий раз, если только она не работала у хозяина, она отвечала: «Я ходила за буйволицей», или «Помогала молоть муку», или что-нибудь подобное, в соответствии со временем года. Но на этот раз хозяин не услышал такого ответа. «Нет», — вот все, что девушка ответила ему, как будто сегодня у нее был свободный день и провела она его так, как и подобает проводить выходные дни, то есть ничего не делая.
