Погорелов, прочитав это письмо, сразу же, конечно, порвал его на мелкие кусочки и выбросил в унитаз. "Вот тебе и инопланетянка, вот тебе и наивное создание с розовыми снами, — думал он озабоченно.
Он не ответил на ее письмо, а весь ушел в себя, мрачно расхаживая по камере.
Питерский молча наблюдал за ним. По его ироничной улыбке Узбек понял, что он обо всем догадывается, и решил наполовину раскрыться ему.
— Ну, ты чего пригорюнился, — спросил както после ужина Питерский у Бориса, когда в камере стоял шум и гвалт от забиваемого доми но в 'козла" и от местного радио, наглухо вмонтированного высоко в стене над дверью.
— Да вот, моя любовь рожать надумала, так с горя ошалела, — просит меня ей сперму подогнать.
— В принципе ничего тут такого нет, — глубокомысленно, чуть помолчав, изрек прошляк. — Это вполне естественно. Алименты тебе не платить, на суд она не подаст, чего ты теряешь, — мрачно пошутил он. — Отгони ей, раз просит, сделай бабе доброе дело, может, она действительно тебя любит, а может, на волю вырваться хочет любым путем. Были случаи, когда молодые красавицы-зечки в лагерях любому надзирателю, чуть ли не Квазимодо готовы были дать, лишь бы родить.
Узбек так и поступил. Через полтора месяца, когда его осудили на 13 лет строгого режима, он узнал от девчат, с которыми ему случилось вместе ехать в «воронке» с суда, что Венера зачала…
Людоед напоминал теперь зверя, попавшего в мощный, очень цепкий капкан, из которого нельзя было вырваться, даже перегрызя себе лапу.
Этот капкан в виде одиночной сырой камеры с цементным полом, который по утрам специально заливался водой, чтобы на нем невозможно было спать, душил его мощную тушу.
Людоед задыхался в этой камере. В бессильной ярости и злобе он сжимал кулаки и дико бился головой о стену.
После возбужденного состояния наступала депрессия. Он целыми сутками валялся на отполированных нарах, а когда некоторые педантичные контролеры закрывали их на целый день на замок, то ложился прямо на мокрый пол.
— Котенкин! — громко кричал надзиратель. — Подъем! На полу спать не положено.
Но Людоед не реагировал на команды контролеров и, растянувшись на полу во весь рост, безучастно смотрел в потолок.
— У, душегуб проклятый! — ворчал про себя контролер, который был осведомлен о гадких подвигах Людоеда.
Если же контролер впервые заступал на смену и не ведал, какое опасное чудовище он стережет, то писал рапорт начальнику ИВС[119], который последний, ухмыляясь, как правило, кидал в пасть «генералу Корзинкину».
Когда Котенкина привели к следователю на закрытие дела, то наручники ему не сняли, как это обычно делается. Его остались караулить Двое дюжих контролера с оружием.
— Вы признаете себя виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями 102 "а", 771 и 117, ч. III УК РСФСР? — спросил его в упор следователь.
— Да, — вяло произнес Людоед, взглянув на следователя потухшими словно у мертвеца глазами.
— Подпишите, — сухо произнес следователь.
— Вы бы мне хоть «браслеты» сняли.
— Не положено.
Котенкин, ни слова не говоря, расписался и, молча повернувшись, направился к выходу.
Когда до суда оставалось несколько дней, Людоед вдруг преобразился. Куда девалась его сонливость и вялость. Взгляд его стал осмысленным и сосредоточенным. Глаза его живо зыркали по стенам, он пытался вступать в контакты с контролерами, но те, следуя строгому наставлению начальства, ограничивались односложными ответами.
Тюремные врачи-психиатры и администрация поразились метаморфозе, происшедшей с Людоедом, и не могли найти этому объяснения.
«Может, что-то затеял, паскудник», — обеспокоенно размышлял зам. начальника тюрьмы по режимной и оперативной работе.
Впереди и сзади «воронок» сопровождала усиленная охрана на нескольких машинах. На суд Котенкина и его подельника везли на разных машинах под усиленным конвоем. Боялись побега Людоеда, который по некоторым данным ему могли бы устроить его друзья.
Поглазеть на знаменитого монстра собралась огромная толпа зевак и обывателей, прослышавших о похождениях его банды.
Судебный зал был переполнен до отказа, было душно и напряженно. Здание суда было на всякий случай оцеплено крупным нарядом милиции и КГБ. Желающих пробиться в здание правопорядка было очень много, и милиции понадобилось много усилий, чтобы сдержать натиск неугомонной толпы, но люди не расходились. Среди них находились родственники и знакомые многочисленных потерпевших, которым очень хотелось присутствовать на процессе. Наиболее предприимчивые умудрялись подкупить охрану, чтобы проникнуть в судебный зал. Но толпа нарастала, так как ходили ужасные слухи о его банде, и всем хотелось быть свидетелями крупнейшего действа, официально называемого судебным разбирательством.
Котенкин увидел Узбека и Бегемота за барьером и мрачно кивнул им на их приветствия. «А где же Михайлов? — подумал Людоед. — Наверное, свинтил с кентами? А может, он, сука, меня и вложил, явившись с повинной? Кроме него никто не мог!»
