Это показалось смешно. Мы расхохотались. На соседнем сеновале завозился брат Петьки - Гриньша - и сонным голосом проговорил:
- Вы, галчата! Спать пора. Скажу вот…
Гриньша уснул, но мы уж дальше разговаривали шепотом. Сложили все запасы в одно место и уговорились завтра идти не рано, будто за ягодами.
Если будут спрашивать о сегодняшнем, всем говорить одно: удили у Перевозной горы, потом увидели - народ бежит, тоже побежали поглядеть, да на тракту и стояли. Ждали, что будет, а ничего не дождались. Так и не узнали. Говорят, кто-то убежал, его и ловили.
Неугомонный Петька хотел было еще уговориться:
- А где мы зеленую кобылку ловили?
Но тут стал всхрапывать Колюшка. И у меня перед глазами стала появляться тихая вода, а на ней поплавок. Вот пошел… пошел… а!..
Петька все еще что-то говорит. Опять тихая вода, а на ней поплавок… Потянуло… Окунь! Какой большой! Тащить пора, а рука не подымается…
Утром, когда пили чай, пришел отец. Пришел усталый, но веселый и чем-то довольный. Сел рядом со мной, придвинул к себе:
- Ну как, рыболов, дела-то? Много наловил?
Я готов был сейчас же бежать на погребицу за рыбой, но отец остановил, а бабушка сказала:
- Сейчас ушку варить станем. Страсть хорошая рыбка! Окуньки больше.
- Ты лучше спроси, в котором он часу домой Пришел, - вмешалась мама.
- Опоздал, видно? Насыпала, поди, мать-то, а? Она, брат, смотри!
- Вот и пристрожи у нас! Бабушка - потаковщица, отец - хуже того.
- Вишь, вишь, какая сердитая! - подмигнул мне отец. - Гляди у меня, слушайся! Я вон небось всегда слушаюсь. Как гудок с работы - я и домой, и уходить никуда неохота. Покрепче тебя, а сижу, а ты вот все бродишь. Тудасюда тебе надо. Сегодня куда собрались?
- По ягоды, тятенька. За Карандашиху думаем.
- И то дело. Скоро ягоды-то от нас убегут, а рыба останется. Успевать надо. Только домой засветло приходи. Ладно? Не серди мать-то!
- Да будет тебе! Скажи хоть, куда вас гоняли?
- Дорогу да лес караулили.
- Что их караулить-то?
- Станового спроси, ему виднее. Так и сказал: «Этих поставить караулить лес и дорогу». Ну, мы и караулили.
- И что?
- Да все по-хорошему. Дорога на месте, и сосны не убежали…
- Без шуток расскажи, Василий, - попросила мама.
А бабушка заворчала:
- Что, в самом деле, балагуришь, а про дело не сказываешь!
- Нельзя, мать, про это дело без шуток рассказать. Коли дурак делает, так всегда смешно выйдет. Придумали тоже - народ выгнать политику ловить! Как же! Пусть сами ловят!
- Какую политику?
- Да, видишь, на Скварце - на золотом-то руднике под Вершинками появился человек один. Из пришлых какой-то. Под землей работал, как обыкновенно. Вот этот пришлый и стал с тем, с другим разговаривать про тамошние дела. Стал около него народ грудиться. Стража-то горная побаивается под землю лазить, им и вольготно там. Соберутся да и судят. Про штрафы там, про обыски… ну, про все рабочее положение и как лучше сделать. Кто-то все-таки унюхал про это. Из начальства. Вчера, сказывают, как из шахты народ подыматься стал, его и хотели взять, а у него револьвер оказался. Стражники-то - они на голоруких храбрые, а этой штучки боятся - выпустили. Он в лес. Стражники давай стрелять в него, он опять в них. Перепалка вышла. Говорят, будто ему ногу подшибло пулей.
- Поймали его?
- Зачем поймали? Ушел…
- С подстреленной ногой?
- Может, это еще вранье - про ногу-то… Говорю, ушел, да и как не уйти, коли стражники сами боятся в лес заходить! А нам зачем этакого человека ловить?
- Вы по лесу и ходили?
- Вроде облавы сделано было. Он, видишь, в том лесу был, между зимником да трактом, под самыми Вершинками. В пруд этот лесок выходит. Вот его и оцепили и по тракту до плотины народ поставили. В случае если пруд переплывет, так тут его и схватят. Мы с Илюхой против Перевозной горы пришлись. Только и видели, что стражники по дороге ездят да покрикивают: «Эй, не спишь?» А сами-то и проспали. Он знаешь что сделал?
- Ну?
- Переплыл, видно, пруд да к перевозу и пробрался. Там взял лодку потихоньку - да прудом прямо к господскому дому. Ищи теперь! На Яшу Лесину приходят, почему лодку не уберег, а он говорит: «Тут три стражника сидело, я и не караулил. Они спать завалились, а я сиди! Как бы не так!» Лодку-то оглядывают теперь, не осталось ли следов каких… Подходили мы с Ильей. Сережку какую-то там нашли да панок-свинчатку. У нашего Егораньки такой же есть. Зеленым крашен.
- Ты, Егорушко, этот панок выбрось и не сказывай, что у тебя такой был, - посоветовала бабушка.
Отец расхохотался:
- Что ты, мать! Не будут же ребячьи бабки перебирать. Мало ли крашеных панков.
Отцовский смех меня успокоил. Надо все-таки ребятам сказать, чтобы про мой зеленчик не поминали. Будто я еще с весны его проиграл. Эх, какой паночек-то был! И как это он выскользнул?
Успокоенный, я стал собираться.
Бабушка, как всегда, отрезала мне хлеба, а мама напомнила:
- Смотри, не по-вчерашнему! Глубоко-то от дороги не ходите. Там и ягод нет. К пруду ближе держитесь.
