– Правильно, воины. Нельзя унижения чести с рук спускать. Но всему есть свой час. Что все здоровы, приятно слышать. Вот и воевода поправился, с Божьей помощью. Ещё раз повторю: воду пить только с вином. Кислятина – это хорошо. Меньше вероятность заболеть. Пока в море – кашей да солониной обойдёмся. Есть рыба сушёная. Но от неё ещё больше пить захочется. Так что не дам. Сами знаете, воду надо беречь, чтобы на оставшийся путь хватило, а народа на каракке много: мы да команда, да пассажиров несколько – уже больше полутора сотен. На последней стоянке у островов, что Канарскими зовутся, запаслись хорошо, но нас штормом добре помотало, и сколько ещё плыть, капитан сказать пока не может. Сегодня днём и ночью в свои приборы поглядит и скажет, где мы сейчас и когда в порт придём. Так что, воины, придётся потерпеть.
– Потерпим, княже!
– Да и куда мы денемся с подводной лодки, – себе под нос пробормотал я и посмотрел на пушку, на которую уселся. Это было бронзовое орудие калибра шести – семи сантиметров, с длиной ствола около двух метров. Двухколёсный лафет закреплён канатными растяжками к палубе. Ствол заткнут деревянной пробкой. В задней части ствола, составляя с ним единое целое, имелось массивное кольцо. Через него пропущен толстый канат, крюками закреплённый за скобы в борту возле закрытых орудийных портов.
От изучения корабельной артиллерии меня отвлёк гул голосов, азартные выкрики и смех. Оказывается, матросы устроили развлечение на шкафуте возле фок-мачты. Повесили на мачту на уровне груди узкую доску и метали в неё ножи. Как я помню из прочитанных книг, каждый испанец, особенно матрос, считал, что он отлично владеет ножом-навахой, и не упускал возможности это продемонстрировать. Что в уличной драке, что в каком либо соревновании. Говорили, что испанец рождается с навахой в руке. Так и сейчас, любители продемонстрировать своё искусство собрались у мачты и азартно бились об заклад: у кого были деньги – на деньги, у кого денег не было – на что угодно, вплоть до, как я видел, пинков под зад. Но попасть в висевшую на верёвке и болтавшуюся под действием качки и ветра небольшую деревяшку было не просто. Кто попадал – забирал выигрыш, промахнувшийся – расплачивался. Вот как раз такая выплата проигрыша и происходила у меня на глазах. Один матрос пинал другого, сопровождая каждый пинок какими-то словами. Пинки были не сильными, а, скорее, обидными для проигравшего. Я прислушался. Сквозь взрывы хохота до меня донеслось:
– Этот пинок тебе, Хосе, за косорукость. Этот – за твоё бахвальство и пустозвонство. А этот, напоследок, для того, чтобы ты больше до конца рейса не доставал из кармана свою наваху!
Сказавший это матрос дал проигравшему пинка, от которого тот кубарем покатился по палубе под дружный хохот и выкрики окружающих.
– Этот матрос, Хосе, отличается дурным поведением, – произнёс князь, повернувшись ко мне. – Я за ним почти всё плавание наблюдаю. Ленив, спесив, жаден, подл. Это он задирал моих стрельцов. Скорее всего, и на руку не чист, но пока не попадался. Иначе был бы жестоко бит или подвергнут килеванию.
– Не пойман – не вор, – поговорка вырвалась непроизвольно.
– Ты прав, боярин, – кивнул головой князь. – Продолжим прогулку? Или поговорим в сторонке?
От этих слов меня будто ледяной водой окатило. Я понял, что настал час истины, и от того, как я смогу выкрутиться, зависит моя жизнь. Нога за ногу, я поплёлся за князем. Теперь он – вершитель моей судьбы. Тоскливым взором я огляделся вокруг. Показалось, что и солнышко вроде пригасло, и ветер стал злым и холодным.
Пушистый северный зверёк путался под ногами…
Мы вошли в каюту. Пантелеймон что-то чинил, сидя на моей постели. Больше никого не было.
– Выйди, – приказал ему князь, – и покарауль за дверью. Никого не впускай, у нас с боярином очень важный разговор.
Холоп быстро подхватился и метнулся на выход, плотно притворив за собой дверь. Князь достал из своего сундука кувшин тонкой чеканки и такой же бокал на низкой ножке. Налил в него немного вина и выпил.
– Тебе не предлагаю, ты ведь не пьёшь. ТЕПЕРЬ не пьёшь. Садись, чего стоишь? В ногах правды нет.
Я сел. Князь налил ещё вина, но пить не стал.
– Странный ты стал, боярин. Не такой, как раньше. Вроде и ты, и не ты. Портянки стоя наматываешь, без опояски по кораблю бегаешь, на саблю смотришь, будто первый раз видишь.
Князь пристально посмотрел мне в глаза. Его взгляд я сумел выдержать, но по спине пробежал табун ледяных мурашек. А северный зверёк плотно прижался пушистым боком.
– Когда ты ещё в отключке лежал, – продолжил князь, – мне Пантелеймон доложил, что бормочешь ты что-то непонятное. Я пришёл, послушал. Стало интересно. Холопу сказал, что бредишь ты, слова путаешь, с Богом разговариваешь. А себе на заметку взял и ещё два раза приходил и слушал, как ты какого-то профессора ругаешь. Виртуозно выражаешься!
