После этих слов Райкосу стало многое понятно в характере молодого офицера. Цельность его натуры выплавилась в горниле сиротской доли, тяжелого детства и юности. Может быть, в своей грубоватой прямолинейной недоверчивости к людям из привилегированных сословий Пепо более прозорлив, чем он сам. Райкос усмехнулся такой неожиданной мысли, которая вдруг пришла ему в голову. Не исключено, что начальник охраны прав в своем усердии, и напрасно он упрекает его за это.
С тех пор Райкос перестал вмешиваться в деятельность Пепо и больше не посмеивался над ним, когда тот внимательно наблюдал за посетителями в его кабинете.
Воскресающий город становился все оживленнее, менял свой облик. Закопченные языками пожаров руины, их зловещий траурный цвет постепенно вытеснялись светло-золотистым цветом новых жилищ.
Когда Райкос смотрел на стены новых построек, сложенные из свежевырубленных брусков известняка, у него начинало сладко щемить сердце. Эти камни напоминали ему родную Одессу, светло-золотистые стены ее домов. Воспоминания плыли дальше, за пределы родного города, в черноморскую степь, где к медленной реке припали хутора, слободки, поселки. Их домики голубой лентой тянулись к самому морю.
Николаю Алексеевичу Раенко, ныне губернатору греческого города, приятна была эта схожесть родного края со страной, где он теперь находился. Эту схожесть он ощущал не только в камнях, из которых строили дома. Схожесть он подмечал на каждом шагу: в морском прибое, который белой лавиной бился об оранжевые береговые откосы, и в чайках, таких же, как и там, на Черноморье. Схожесть он видел и в травах, цветах, деревьях, она открывалась ему и в людях, в разлете их бровей, очертаниях губ, в оттенках темно-смолистых волос. Даже гортанный, певучий говор жителей архипелага, когда он привык к нему, воспринимал, как разновидность южнославянской мелодичной речи.
Может, в этом проявляется ностальгия, думалось ему. Наверно, это было именно так. Иногда на него находила такая тоска по родной стороне, что хотелось бросить все и вернуться на родину, припасть грудью к ее тверди, поцеловать ее святую землю.
В такие минуты перед ним всплывал милый облик стройной девушки. И он вдруг чувствовал неодолимое желание рассказать ей — этой далекой и в то же время единственно близкой душе — обо всем, что ему пришлось пережить за последнее время. О радостях и бедах, победах и утратах. Рассказать об Анне Фаоти, чтобы та далекая девушка с удивленно приподнятыми бровями узнала о замечательной дочери греческого народа, о ее горе, мужестве и благородстве. О том, как она хотела научить русских людей изготовлять шелк, как протянула ему зеленую ветвь шелковицы, символ добра, символ любви и счастья…
Эта мысль пришла к нему ночью, и он попытался тотчас же написать письмо на родину. Райкос взялся сочинять его, мучительно подбирая слова, стремясь правдиво рассказать обо всем, что наболело, а главное, об Анне. Поведать о духовной красоте этой мужественной, не дрогнувшей перед горем женщины.
Но как ни собирался Райкос выразить в письме свои мысли и чувства, ему не удалось излить их на бумагу. Он испытывал горькую досаду. Он не подозревал, что взялся за адски трудное дело. Чтобы написать так, как ему хотелось — образно и проникновенно, — нужно было обладать поэтическим талантом и мастерством, чего у него — увы! — не было…
Он проявил редкое упорство, свойственное по-настоящему мужественным, волевым людям. Много раз яростно рвал исписанные листы и снова принимался за сочинительство. Перестал писать тогда лишь, когда окончательно выбился из сил. Прочитав последний вариант своего послания, Райкос понял — оно такое же неудачное, как предыдущие, — набор корявых фраз, совсем не то, что он хотел передать девушке, жившей на берегу степной реки. Он застонал от огорчения, разорвал и это недописанное письмо, отбросил в сторону изгрызенное гусиное перо. Видимо, ему так и не суждено изложить на бумаге чувства, переполнявшие его душу.
Что ж, когда-нибудь он, наверное, встретится с ней и расскажет все, что не смог сегодня описать. Расскажет волнующе, захватывающе…
Изнемогая от усталости, но утешенный этой мыслью, Райкос потушил оплывшую свечу и неожиданно заметил, что ночь уже окончилась. Сквозь щели в оконных шторах просачивался утренний свет.
Ему бы поспать еще, сладко подремать часок-другой. Но до сознания доходят слова Пепо о том, что приемная уже полна людей. А Пепо от него же получил строжайшее распоряжение — в восемь часов входить в спальню будить его.
И вот Пепо стоит с денщиком, ординарцем и камердинером возле кровати Райкоса. В застегнутом на все пуговицы лейтенантском мундире, официальный и беспощадный, каким и должен быть начальник охраны, исправно выполняющий служебные обязанности. С таким Пепо спорить бесполезно. Все равно он добьется своего.
