От собственной злости, потихоньку закипающей под черепушкой, он и пытался сбежать. Подорвался незадолго до полуночи, собрался и уехал на новый участок. Кроме охраны там сейчас никого не было, но и те патрулировали окрестности. Лесной черноты и глухоты даже фонарь не прорезывал, и вдруг резанул свет фар минивэна, на котором Назар приехал.
Он выбрался из машины, включил генератор, мотопомпу, осветил пятак. И теперь лес загудел. Сколько их было, этих гудящих участков, в округе? До десятка только вблизи Рудослава и окружавших его сел наберется точно. На этом Назар оставался сейчас один. Передал по рации мужикам, чтоб не дергались на шум, мол, он это. И по уши вгрызся в почву, почти до самого утра не вылезая. Если что и может привести мозги в порядок, то это труд физический.
Пластался он до рассвета, когда сон начал морить окончательно, и уполз в бытовку, которую установили, только стало ясно, что тут они надолго задержатся, сняв с себя кирзовые сапоги, куртку, кое-как обмылся в тазу холодной водой — лень было греть, и в итоге завалился на топчан в надежде поспать хоть немного, натянув на голову шерстяное грубое одеяло, чтобы пробивающиеся через маленькое окошко солнечные лучи не мешали, и жаждая провалиться в черноту, в которой не останется ни мыслей, ни новостей, ни планов. Устраиваясь поудобнее, он повернулся набок и понял, что щека его уперлась в нечто твердое, острое и прохладное. Впрочем, в неотапливаемой бытовке прохладным было буквально все.
Назар поморщился, брякнул что-то про принцессу на горошине и завозился, вытаскивая торчавший из-под тонкой подушки предмет, оказавшийся изрядно затасканным, мятым, но сохранившим свой глянец журналом.
— Идиоты, — проворчал Шамрай, намереваясь отбросить его на пол, как вдруг замер. Лицо опалило жаром. Яркий визуальный образ всплыл перед ним еще до того, как Назар успел осознать то, что увидел. Еще до того, как разглядел. До того, как прилип взглядом.
Ми-ла-на.
На обложке. Полуголая, в одном пепельно-голубом белье, да и то — полупрозрачное, не скрывающее практически ничего на ее смугловатом, отливающим перламутром теле. Она стояла, чуть прогнувшись в пояснице, оттопырив задницу и прикрывая ладонями соски, как будто бы это что-то меняло! А глаза… Назар множество раз именно такими видел ее глаза. Будто бы затуманенные, полуприкрытые, вызывающие только одно очень четкое и безыскусное желание — развернуть ее к себе именно так, задом, и оттрахать хорошенько, чтобы только попискивала от возбуждения и его резких движений.
В горле резко пересохло. Подростком он бы за такой журнал и такой снимок многое отдал, чтобы в ящике хранить и доставать, когда матери рядом нет. Подрочить. В бытовке он затем же валяется. И кто из мужиков на него дрочит — лучше не знать. Для того такое и печатают. Назар прижал ладонь к глазам, то ли развидеть, то ли воспроизвести по памяти, а потом резко раскрыл журнал и зашуршал страницами, разыскивая другие фотографии, которые, возможно, опубликованы. Нашел на развороте. Миланка у зеркала с шикарной укладкой и в комплекте телесного цвета. Миланка на белоснежной постели в чем-то розовом, таком же сетчатом и ничего не прячущем — прикрывает лицо ладошкой и смеется. Миланка в невесомом, воздушном кружевном пеньюаре у окна, за которым угадывается утро. И здесь тоже видно все. Все, что должен был видеть только он. Что никому больше не позволено. И он урыл бы всякого, кто бы позарился.
Шамрай вскочил с лежака и ломанулся к бутыли с водой. Бросил журнал на грубый стол разворотом кверху, наполнил черпак, шумно хлебнул, не отрываясь от снимков. Потом выдохнул сквозь зубы, громко и как-то сипло, и остатком со дна — освежил лицо.
Идиотизм. Как есть идиотизм.
Он здесь, а она — там. На показе. В котором участвует и наверняка точно так же — полуголая шастает среди толпы.
В голову моментально полезли картинки одна краше другой, от которых хоть волком вой, хоть по стенам бегай. Да он бы и забегал, наверное, если бы в бытовке не было так тесно. Когда ребенком был, в Рудослав привезли зоопарк и какие-то аттракционы. А среди прочих — выступали мотоциклисты. Это прошлое было смутным, неясным, словно бы отгороженным от него чем-то, через что не пробиться. Он помнил только шар под куполом циркового шатра. И этих наматывающих круги с оглушительным ревом трюкачей. И как ему было страшно, как вцепился ладонью в ладонь бабы Мотри и просил ее уйти.
А сейчас — сам был тем мотоциклом, шумно метавшимся внутри жуткого металлического шара, похожего на клетку.
Воздух.
Ему нужен воздух.
Ему надо на воздух.
Туда он и вылетел, распахнув дверцу вагончика и спрыгнув на землю. Воздух показался ледяным, влажным, мерзко облепляющим лицо, брызгающим в глаза поздней октябрьской моросью, но все лучше, чем эти всполохи. Язычки пламени, слизывающие возможность соображать. От ревности. Потому что если бы кто-то из мужиков сейчас оказался рядом, он бы вытряс из них, чей журнал. И кто на него пускал слюни. Потому что только затем такое и печатают.
