Отогнав эти сентиментальные мысли о далекой и маловероятной кончине Камау, я стал размышлять о том, с каким удовольствием всадил бы я хороший заряд дроби в зад Давиду Гаррику, когда он разыгрывает великого следопыта, и поглядел бы, какую он скорчит рожу. И вдруг в эту самую минуту мы подняли вторую стаю цесарок. М'Кола протянул мне ружье, но я отрицательно покачал головой. Он энергично закивал в ответ, сказал: «Правильно! Очень правильно!» – а я велел Камау ехать дальше. Гаррик взволновался и произнес целую речь: «Разве нам не нужны цесарки? Так вот же они. И какие замечательные!» Но я не слушал его. Если верить спидометру, до солонца оставалось не более трех миль, а в мои планы вовсе не входило распугать антилоп стрельбой, как спугнул куду грузовик австрийца в тот раз, когда мы притаились в засаде.
Мы вылезли из машины возле группы чахлых деревьев, милях в двух от места, и по песку зашагали к ближайшему солонцу, расположенному на поляне слева от тропы.
Около мили мы прошли совершенно бесшумно, гуськом – впереди Абдулла, за ним я, за мной М'Кола и Гаррик. Дальше началась слякоть. Там, где песок покрывал глину лишь тонким слоем, стояли лужи, и было ясно, что здесь прошел сильный дождь и впереди такая же грязь. Я не сразу понял, чем это нам грозит, но Гаррик развел руками, глянул на небо и яростно оскалил зубы.
– Плохо, – прошептал М'Кола. Гаррик заговорил во весь голос.
– Заткнись, бездельник! – прошипел я и приложил палец к губам. Но он продолжал что-то говорить, не понижая голоса, и указывал то на небо, то на размытую дождем дорогу, а я тем временем искал в словаре слово «молчать». Не найдя его, я решительно зажал Гаррику рот ладонью, и тут только он замолчал, опешив от удивления.
– М'Кола! – позвал я.
– Да?
– Что он говорит?
– На солонце плохо.
– Aга!
Вот оно что. А я-то думал, дождь только облегчает работу следопыта.
– Когда был дождь? – спросил я.
– Этой ночью.
Гаррик опять что-то залопотал, и я снова зажал ему рот.
– Кола.
– Да?
– Есть другой солонец, – я указал в сторону большого лесного солонца, который, как я знал, был расположен значительно выше, – ведь мы поднялись в гору очень немного. – Другой хорош?
– Может быть.
М'Кола что-то тихо сказал Гаррику, который, видимо, был глубоко обижен, но больше не открывал рта, и мы пошли, обходя лужи, к глубокой впадине, которая, наверное, была почти затоплена. Гаррик шепотом начал новый монолог, но М'Кола заставил его замолчать.
– Вперед, – скомандовал я, и мы во главе с М'Кола зашагали в сторону верхнего солонца по сырому песку старого речного русла.
Вдруг М'Кола застыл на месте, потом наклонился и шепнул мне: «Человек». Мы увидели след.
– Шенци, – произнес он. Это означало «местный». Мы пошли по следу, медленно пробираясь между деревьями, осторожно подкрались к солонцу и укрылись в шалаше, М'Кола покачал головой.
– Нехорошо, – сказал он. – Пойдем. Мы пошли на солонец. Все, что здесь произошло, можно было без труда прочесть на сырой почве. Мы увидели следы трех крупных антилоп на пригорке – там, где животные спускались на солонец. Рядом другие, глубокие, словно вырезанные ножом следы – тут куду бросились бежать, когда запела тетива лука, – и расплывчатые отпечатки копыт там, где они взбирались наверх, а еще дальше следы вели в чащу. Мы осмотрели землю на всем пути антилоп, но следов человека не обнаружили: охотник с луком упустил добычу.
М'Кола со злостью повторил: «Шенци!» Мы прошли немного по следу человека, который вел обратно, к дороге. Потом засели в шалаше и вылезли оттуда, лишь когда смерклось и стал накрапывать дождь. Антилопы так и не пришли. Мы под дождем побрели к машине. Какой-то африканец охотился на наших куду, спугнул их, и теперь на этот солонец нечего было рассчитывать.
Камау соорудил тент из большой брезентовой подстилки, повесил под ним мою москитную сетку и расставил складную койку. М'Кола внес под навес наши продукты, а Гаррик и Абдулла развели костер и вместе с Камау и М'Кола занялись стряпней. Они собирались спать в грузовике. Моросил дождь, и, укрывшись от него под навесом, я разделся, надел теплую пижаму, потом, сев на койку, съел кусок жареной цесарки и выпил две кружки виски пополам с водой.
Вошел М'Кола, серьезный, озабоченный, неуклюже двигаясь в тесной палатке, взял мою одежду, которую я положил в изголовье вместо подушки, развернул, снова сложил ее очень небрежно и сунул под одеяло. Он принес три жестянки и спросил, не нужно ли открыть их.
– Нет, не надо.
– Чай? – спросил он.
– К черту чай.
– Не хочешь чаю?
– Виски лучше.
– Да, – отозвался он с чувством. – Лучше.
– А чай будем пить утром, пораньше.
– Хорошо, бвана М'Кумба.
– Ночуй здесь, дождь на дворе. – Я указал на брезент, за которым шумел дождь. Я люблю этот шелест дождевых капель – из всех звуков, какие мы, часто живущие под открытым небом, слышим вокруг, это самый приятный. Да, то был приятный шум, хотя он не предвещал нам ничего доброго.
– Хорошо.
– Ступай поешь.
– Хорошо. Не хочешь чаю?
– Я ж тебе сказал – к черту чай!
– А виски? – спросил он с надеждой.
– Виски все вышло.
