Приезжаем в Рубежное. По темным улицам среди разбитых авиацией домов в частном секторе ездят танки, «Уралы», бронемобили и… ходят люди. Местные. У них пустые глаза и на лицах не отражается никаких эмоций. Так они устали, смирились и приняли бесконечный кошмар как неизбежность. Привычка жить побеждает все, но как можно привыкнуть именно к такой жизни? Они всем своим видом говорят: да. Можно. И это очень страшно.
Джексон останавливается у какого-то дома на темной улице. Фонарей, привычных глазу столичного жителя, здесь нигде нет. Свет — это лишний повод создать цель.
— Посиди, я его позову.
— Ты это… Аккуратно скажи, близко не подходи…
— Так он не в курсе?!
— Ну… как тебе сказать. Мы же все равно уже приехали.
Джексон смотрит на меня укоризненно и заходит в дом. Я остаюсь одна в машине на пустых улицах в частном секторе разрушенного города. Становится как-то не по себе. Где-то что-то гулко бабахает. В машине тепло, чуть пахнет табаком, ароматизатором и кожей. Время тянется как скучный урок.
«…а вдруг прилетит?»
«…а если ДРГ?»
«…местные ждуны сейчас возьмут и угонят меня вместе с машиной…»
Эти и еще десяток невротических сценариев успевает промелькнуть в голове, как вдруг железная калитка с диким лязгом отлетает к забору и, шатаясь спросонья, быстрым шагом выходит командир. Я выскакиваю из машины навстречу.
— Только не ругай Джексона! Я его обманула… иначе ты же не разрешил бы никогда!
Он обнимает меня.
— Я вас потерял, связи с вами нет, уже перенервничал. И машины другой нет. То сплю, то просыпаюсь… Джексон когда зашел, мнется там в дверях. Командир, говорит, к тебе там приехали. Ну я сразу все понял.
— Не сердишься?
— Нет. Поехали отсюда, пока не прилетело ничего.
Мы все больны этой войной, мама, просто с каждым разом вирус все глубже проникает в организм. Зависимость становится абсолютной.
Он позвонил в конце марта:
— Шалам, сестра! Как жизнь молодая?
Все было понятно без дальнейших объяснений. Хомяка замкнуло в колесе, спираль идет не вверх и не вниз, а по геометрии фумигатора или улитки из слоеного теста просто расширяется к каждом новому витку. Мы вернулись к тому, с чего начали. Только с бэкграундом и незакрытых гештальтов стало больше.
— Шалам. Только я тебе все-таки не сестра.
— Все мы дети одной матери, Говинда так говорит.
— Сам лично говорит?
— Да. Кофе пить поехали. Но я смогу поздно поздно.
Я почти поверила тогда, что «поздно» — наш modus operandi. Выбор сделан. Да его, по сути, и не было. Когда один решил все за двоих окончательно и бесповоротно, выбирать уже не из чего.
— Что ты там себе опять придумала? — Грин лениво отхлебывает капучино.
— Я ничего не придумала. Исхожу из определения «человек чести».
— Дурко твоя фамилия. Какой чести?
— Честности. В первую очередь с собой. Честный с собой честен с другими.
— Лена, твои фантазии до добра не доведут. Какая на фиг честность? Кто первый выстрелил — тот и прав. И все всем врут.
— Не болтайте ерундой. Ты есть такой, а значит — я права.
Эти споры бесконечны. Мои определения его не устраивают, но я точно знаю: в рамках своей философии и квантовой базы я права. Что такое честь? Семантически все очень просто: однокоренное слово «честность» не даст соврать. А в глобальном масштабе?
Честность — кому? Чья и зачем? И что это, в конце концов, такое?
Для меня честь — это внутренний стержень человека. Его убеждение и мораль, не существующие в обществе как данность, ибо общество любую мораль подгонит под свои интересы. Честность индивидуума гораздо сложнее. Она есть преданность своему внутреннему свету через признание своей тьмы. Последнее — ключевое.
На самом деле ответил. По чести. Но — не честно.
Много позже я пойму, что единожды предавший по пустяковой причине предаст все и всех, невзирая на степень вовлеченности в жизнь этих людей, невзирая на ранги и положение. И что громче всех: «Держи вора!» — кричит сам грабитель.
Наоборот тоже работает. Прячут себя именно люди чести. Они уже все себе о себе рассказали, во всем сознались и нести свою правду миру у них нет никакой потребности. Их стержень — несгибаемый металл. Но на трибуне громче всего разглагольствует о чести патологический лжец. Ему очень страшно, что раздробленность его личности не укроется от глаз общественности. Чье мнение ему важно, как воздух. И он не дает общественности опомниться. Когда-то на самом факте существования этой особенности я строила многие пиар-кампании.
