Для тех, кто больше отмеренного им ресурсами срока, за его пределами, там, за гранью любых человеческих возможностей, способны собрать жопу в горсть. И делать. Потому что в основе действия лежит Любовь. И никакой выгоды, кроме очевидной — сохранить жизнь тому, кто дорог. Сохранить, не думая, что будет после. Все, что я делаю, в итоге я делаю не только для него, не для них. Я делаю для себя. Просто потому, что не могу иначе. И именно это делание приносит максимальное удовольствие от жизни. Делай не то, что должен. Делай то, что любишь, и ни единого дня своей жизни ты не захочешь обменять на другую судьбу.
Наш путь — это марафон с элементами спринтерского забега. Нам не дадут медалей, не выпишут орден. Наши имена умрут вместе с нами, так и не став частью истории. Которой без нас бы не было. Но только мы одни будем это знать. Возможно, мы даже не все доживем до финала текущей драмы в наших нынешних состояниях и статусах: Бог — большой шутник. Но — Amat Victoria curam. Поэтому жопу в горсть.
Я дописала тогда главу. Проплакалась. Улыбнулась себе в пространство улыбкой счастливого ребенка, совершившего открытие, что мир — прекрасен. Вышла из «Азбуки» и в ручке двери машины обнаружила записку. «Спасибо за улыбку. +7926…»
Но это уже совсем другая история.
Мама, война не место для рефлексии. Она отсекает лишнее с изяществом хирурга-виртуоза.
В мае мы с Катей поехали в Кременную последний раз. Тогда мы еще не знали об этом. За это время у меня случилось большое горе — умер мой Фаська, мой любимый 15-летний кот, и я переехала. Боль умножилась. Но появилась свобода маневра. Больше не надо думать, с кем оставить кота и что будет с ним если. У не владеющего ничем и отнять нечего.
На границе встречают Бакс и Белый. Обнимаемся с Сенсеем. Летим в любимый город. Живем в этот раз в Рубежном — Кременную утюжат всеми видами снарядов и там решают, что так будет спокойнее.
У нас традиционно — полтонны гуманитарки. Ляля забита наглухо. Машину оставляем у тети нашего Соловья, пересаживаемся и почти засветло прибываем в Рубежное. Там — коты и наши парни. Фронт готовится праздновать День Победы над фашизмом. Фашизм не менее решительно и отчаянно настроен помешать. Канонада напоминает взлет реактивного самолета: звук непрерывный. Работают все орудия.
Вечером приезжает Аид. Обнять, поцеловать и снова уехать: идет наступление, он должен быть на КНП 24/7.
— Завтра приедете в Кременную. Пройдет 9 мая, потише будет. А утром на полигон вас свозят.
На полигоне светит яркое солнце. Разминка. И можно наконец-то по-взрослому посмотреть, как люди работают.
Подходит какой-то парень.
— Ребят, мы тут сейчас из ПТУРа будем стрелять. Вы бы отошли подальше, вдруг леска оборвется…
Я сигаю в кусты. Трусиха. Как будто кусты защитят от противотанкового снаряда! Катя достает телефон. Наши спутники спокойны и невозмутимы. Я в кустах жалобно попискиваю.
— Не визжать!
Катя наводит телефон на бригаду с «метисом». Даже если леска не рвется, мне кажется, что доли секунды ракета ПТУР летит в обратном направлении. Хотя мы от них далеко и все снаряды — учебные.
— …аааа мама!!! … [непечатное]…
— Ух, как классно!
У нас разные уровни проживания опасности. Я, однажды потеряв точки внутреннего баланса, лишь сейчас обретаю их снова. Она верит в контракт с вечностью.
Уезжаем с полигона в сумерках. Золотой час. Цикады. В вечерних лучах заходящего солнца становятся невидимы глазу изрытая земля, россыпи гильз и огромное количество тубусов от ПТУРов и «шмелей». Поле снова превращается в часть природы, часть мира. Жизнь побеждает, даже если это всего лишь мираж.
По дороге домой нам навстречу из леса выходит девушка. Красиво причесана, накрашена, стильно одета. Голубые джинсы, белые кроссовки почти не запылились. Не глядя на нас, идет и кажется, даже что-то напевает под нос. Поравнялись, улыбается и идет дальше.
Сюрреализм набирает обороты.
Вечером едем в Кременную. Тише не стало. Но зато стало уже все равно. Смотрим фильм, болтаем. Как вдруг совсем рядом со свистом один за другим врезаются в измученную землю два реактивных снаряда.
— А вот теперь пора! — со смехом говорит Аид. Это последнее, что я еще помню. Как раздается звон битого стекла и мы с Катей буквально падем друг на друга в узкий коридор хрущевки.
Картинка резко меняется, и вот уже мы сидим в темной кишке прихожей в полной темноте. Я рыдаю. Катька белая как мел, но спокойная. Только что взрывной волной от «химарей» вынесло пенофлекс. Окна выбило уже давно. Мои зубы отбивают дробь. Умирать не страшно. Умирать не хочется. Так много жизней завязано на мою одну. Но в этот момент я вспоминаю всех, на чью жизнь было завязано еще больше, и это не помешало «градам» и осколкам сделать свое дело.
— Кажется, у меня ПТСР, — накануне этой поездки я звонила Грину, — я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Я разрушаю то, что люблю наравне с жизнью.
