Зеленые млыны полностью

Млыны — мельницы (укр.)

Итак, возвращаюсь в родной Вавилон в надежде на то, что время и обстоятельства потрудились там и мне удастся дооткрыть в его людях еще кое-что интересное, — а это почти все равно, что впустить вас в свою душу, надеясь на взаимопонимание, столь необходимое в начале этого, как и всякого доброго дела.

Стоит как раз та пора, когда в этих краях начинается бездорожье и в Вавилоне настают, как здесь говорят, «Веселые Боковеньки». Это в трясине оживает речка Веселая Боковенька, эдакое болотное чудо, на самом же деле — приток Чебреца, летом вовсе незаметный, а теперь делящий Вавилон на несколько маленьких уголков, на время почти независимых друг от друга. Целебень, где сосредоточена власть в лице председателя Лукьяна Соколюка и верного исполнителя при нем — Савки Чибиса, который после большого перерыва опять в обновке — потратился вчера на бумажные штаны, а сегодня весь день потирает руки и звонко причмокивает языком в ожидании праздника; Татарские валы, где живет Фабиан (здешний философ) с козликом, носящим такую же кличку (беспутным сыном козла Фабиана, существом столь же оригинальным, как и отец, даром что без царя в голове); затем Скоморохи, Волхвы, Гунцвоты, а по ту сторону Веселой Боковеньки (если смотреть на Вавилон от сельсовета, то есть с Целебня) пойдут уже названия, которые не хотелось бы произносить вслух, поскольку они ничего не прибавляют к чести и величию Вавилона, зато могут бросить тень на почтенных людей. Вот, скажем, Людоедовка. Можно подумать, что речь идет об антропофагах, то есть людоедах, но нет. За всю историю Вавилона здесь не зарегистрировано ничего подобного, Вавилон не знал антропофагов даже в самые трудные годы, и все же Людоедовка появилась — появилась после того, как жителям маленькой тесной улочки, выходящей на Чебрец, сход выделил вдобавок к огородам еще и клочок луга, чем и посеял среди людей вражду: из за этого луга, от которого одним досталась делянка получше, другим — похуже, они ели друг друга поедом, за что их улочка и получила такое позорное название.

Или, к примеру, те же Гунцвоты, то бишь шельмы. Всем известно, что ныне там живут люди почтенные и зажиточные, но давние чьи то грехи ничем уже не отмыть, и когда в Вавилоне кто-нибудь совершает хоть малый грешок — ну, там, измену в любви или еще что, — о нем говорят: «гунцвотом стал». Одним словом, здесь есть все, что должно быть в Вавилоне и чем славен этот народ — стойкий, мудрый и бессмертный, ибо он отвечает за все, а отныне и за нас с вами, поскольку мы решили узнать его и полюбить. Если же это не удастся, то вина в том не народа, а моя, и потери мои. Я сознаю это и все же поведу рассказ далее. А еще я буду придерживаться принципа, который, быть может, кое кого и оттолкнет, но единственно приемлем для этой книги, которая писалась не один день: не в том суть, чтобы как можно скорее прийти к заповедному концу, а в том, чтоб как можно больше увидеть по дороге: «Не до невидущих бо пишемо, но до преизлиха насыченых сладости книжной»[1].

Эх, как заведутся у нашего брата вавилонянина деньги! Земли на них покупать не надо — тысячи десятин ее лежат вокруг Вавилона, иногда возникает даже такое ощущение, что вся она твоя. А уж ежели у тебя столько земли, которую ты можешь считать хоть за свою, а хоть за ничейную — это зависит от меры твоей фантазии и твоего классового чутья, — тогда нет смысла тратить свои денежки ни на волов, ни на лошадей, ни на плужки и соломорезки (те самые, ручные, с двумя воротами — недавнюю мечту каждого крестьянина): всего этого обобщено вдоволь, на твой век хватит, а ты, крупный землевладелец, полученные за свеклу деньги (помимо сахара!) можешь впервые пустить на себя, на свою неусмиренную душу, чтобы она не выродилась при таком обилии земли. Возможно, именно поэтому и привились у вавилонян свекольные балы, которые вскоре вошли в обычай и распространились по всему Побужью, и ведь подумать только — без дворянства, без земства, безо всего того, что давно кануло в Лету, без какого бы то ни было великосветского повода, а просто так, по желанию жителей, из необходимости хоть раз в год побывать в другом мире, себя показать и на людей поглядеть, независимо от того, что среди них могут быть и милые тебе и ненавистные. Бал с этим не может считаться, да еще такой, как этот, в складчину, на котором ты можешь сойти хоть за гостя, а хоть и за хозяина — что больше по сердцу твоему вавилонскому естеству. Впрочем, Фабиан, исходя из собственного житейского опыта, полагает, что на всяком балу лучше чувствовать себя гостем, хозяин на балу чаще всего пожинает лавры неблагодарности, тем более у нас в Вавилоне.