«Будь ты проклят!» — казалось, цедили сквозь зубы остервеневшие от своего ремесла престарелые шарманщики с побледневшими от дождя лицами и горящими глазами. «Плати же! И слушай!.. Но мелодий не дождешься! Сам ее сочинишь», — говорили их стиснутые губы.
Я стоял на том месте, где всегда пел нищий без шапки, и думал: почему бы им не отдать пятидесятую часть месячной выручки настройщику? Если б я крутил ручку, мне хотелось бы услышать песню, хотя бы самому! «Да, если бы ты крутил ручку! — отозвался я. — Но ты не крутишь!» Разумеется, они ненавидят попрошайничество — никто их за это не осудит — и не желают воздавать за подаяние знакомой песней.
До чего же они не похожи на моего простоволосого друга!
Моего друга?
Я зажмурился от неожиданности, потом шагнул вперед и кивнул:
— Извините. Человек с гармошкой...
Женщина перестала вертеть ручку и уставилась на меня:
— Чего?
— Человек, что стоял под дождем без шапки.
— А, этот! — проворчала женщина.
— Его сегодня нет?
— А вы сами не видите? — напустилась она на меня и принялась вращать ручку бесовской машины.
Я положил в кружку пенни.
Она так зыркнула, будто я плюнул ей в ладонь.
Я добавил еще пенни.
— Вы знаете, где он? — спросил я.
— Заболел. Слег. Мы слышали, как он кашлял, когда уходил.
— Вы знаете, где он живет?
— Нет!
— А как его зовут?
— Откуда ж мне знать!
Я стоял в растерянности, думая, каково сейчас ему где-то в городе, покинутому, и с глупым видом разглядывал новую кепку.
Пожилые шарманщики пристально смотрели на меня.
Напоследок я положил в кружку шиллинг.
— Он поправится, — сказал я, ни к кому не обращаясь.
Женщина налегла на ручку. В жутком брюхе камнедробилки заскрежетало битое стекло и мусор.
— А что это за мелодия? — полюбопытствовал я.
— Вы что, глухой?! — накинулась она на меня. — Национальный гимн! Может, кепку снимете?
Я показал ей новую кепку. Она подняла глаза:
— Не эту, а вашу!
— А!
Я, покраснев, сорвал с головы кепку.
Теперь их у меня было по одной в каждой руке.
Шарманщица крутила ручку. Звучала «музыка». Дождь хлестал меня по лбу, по глазам и и рту.
На дальнем конце моста я остановился, чтобы принять мучительно трудное решение: какую из кепок нахлобучить на мокрую голову?
Всю следующую неделю я часто проходил по мосту, но там либо стояла пожилая пара со своим орудием пытки, либо никого не было.
Как-то в пятницу вечером ко мне зашел Джон с бутылкой и перепечатанным сценарием. Говорили долго, содержательно, допоздна. Огонь в камине резвился могучим веселым оранжевым львом, отражаясь в стаканах с бренди. В комнате на мгновение воцарилось молчание, вероятно потому, что мы почувствовали, как большими мягкими хлопьями падает за окнами тишина.
Джон, со стаканом в руке, смотрел на нескончаемое кружево за окном, потом взглянул вниз, на камни полночной мостовой, и сказал вполголоса:
— Нас мало осталось.
Я выждал и спросил:
— Я слышал, как это сказал один из нищих. Как это понимать?
Джон посмотрел вниз, на фигурки попрошаек, выступающие из тени, и пригубил свой бренди.
— Раньше я думал, что он участвовал в восстании и что членов ИРА осталось совсем немного. Но нет. А может, он хотел сказать, что мир богатеет и нищих становится все меньше? Но это тоже не то. Или он хотел сказать, что все меньше остается «человечных» людей, способных смотреть, замечать и понимать, каково тем, кто просит, и тем, кто отзывается на просьбу. Всем некогда, все суетятся, нет времени посмотреть друг другу в глаза. Но думаю, все это ерунда, шелуха, чепуха и сантименты.
Джон отвернулся от окна, подошел, взял новую твидовую кепку с каминной полки и сказал:
— Ты видел сегодняшнюю газету?
— Нет.
Джон достал из кармана скомканный клочок.
— Просто заметка из «подвала» на пятой странице «Айриш таймс». Видно, у нищего с моста О’Коннела сдали нервы. Он выбросил свою гармошку в реку Лиффи и прыгнул вслед за ней.
«Значит, вчера он вернулся! — подумал я. — А я его не увидел!»
— Бедняга, — усмехнулся Джон, выдохнув из себя воздух. — Какая нелепая, жуткая смерть. И эта дурацкая гармошка-концертино — терпеть их не могу, а ты? — летит со свистом вниз, как околевающая кошка, а за ней — человек. Я смеюсь, и мне стыдно. Да. Тело не нашли. Пока ищут.
— Боже мой! — вскричал я и вскочил с места. — Черт побери!
Джон пристально посмотрел на меня:
— Ты бы ничего не мог поделать.
— Мог бы! За все это время я не дал ему ни гроша, ни единого! Я болтался по городу, разбазаривая монетки. А ему — ни одной! Черт!
Я тоже стоял теперь у окна, смотрел на падающий снег.
