По счастью он не стал свидетелем его казни, хотя знал о ней и многократно её себе воображал. И Кароль оставался в его памяти полным жизни и энергии — таким, каким был дома и на палубе каперского когга: прямой и стройный, как молодой дубок, с милым юношеским лицом и уверенными ловкими движениями.
И тут, взглянув вдоль палубы на нос «Зефира», он увидел его под гротмачтой.
« — Мерещится», — подумал он, взволнованный до глубины души.
Протер глаза и глянул снова, но привидение не исчезало. Кароль Куна стоял посреди палубы в своей обычной позе, широко расставив длинные ноги, уперев руки в бедра, оттопырив локти. Он смотрел наверх, на розовеющие облака, которые ветер гнал к востоку, и на белых крикливых чаек, словно предсказывал по их полету погоду.
Это продолжалось с минуту, и Мартен боялся даже перевести дух, чтобы не вспугнуть видение. Наконец юноша обернулся, словно ощутив его напряженный взор, и направился прямо к нему.
Только тогда Ян осознал, что перед ним Стефан Грабинский. Глубоко вздохнув, он машинально расстегнул воротник кафтана, пережавший горло.
Не впервые замечал он это поразительное сходство между Стефаном и Каролем, но никогда ещё так глубоко не обманывался.
« — Может потому, что последнее время я его почти не видел,» — подумал он с ощущением какой-то вины и жалости.
Когда Стефан стал рядом, обнял его и прижал к себе в приливе сердечных чувств.
— Ты хорошо присматривал за «Зефиром», — тепло заметил Ян. — Никому другому я бы не решился его доверить.
— А я никому другому не хотел бы служить, — отозвался Грабинский, отвечая столь же крепким объятием.
Так они и замерли, сплетя руки, словно не находя слов выразить все переполнявшее их сердца.
— Мать велела передать тебе привет, — сказал Стефан. — Хотела поблагодарить тебя за все, но… — он вдруг умолк, чувствуя неловкость ситуации.
Мартен тут же его понял и устыдился. Будучи три дня совсем рядом, на Холендрах, он так и не нашел свободной минуты для Ядвиги; не зашел к ней, хоть прекрасно знал, где та живет. И она могла подумать, что он сознательно избегает встречи.
Когда-то, лет в двенадцать, своей ангельской красой она походила на образ святой Агнешки Салернской; сердце юного Янка Куны забилось тогда первой детской любовью и нашло взаимность. Но пути их разошлись, а через несколько лет Ядвига стала женой Яна из Грабин. Теперь она могла решить, что Мартен потому и не хочет её ни знать, ни видеть. Он же попросту забыл в суматохе, хоть не раз вспоминал её с милой грустью.
— Не хватило времени, чтобы с ней увидеться, хотя и очень хотелось, — соврал он. — Как только вернемся из Кальмара, ты меня к ней обязательно проводишь.
— Правда? — спросил Стефан, словно удивленный таким ответом.
Мартен взглянул ему в глаза и усмехнулся.
— Понимаешь, нам с ней есть что вспомнить…
— Она рада будет это услышать, — заметил Стефан, оглядел небосклон и добавил: — Пора, пожалуй зажигать огни.
— Стояночные, — уточнил Мартен, — не похоже, что мы сегодня выберемся за Хель. Командуй.
Его предвидения оправдались: в сгущавшейся тьме Герд Хайен направил «Сеп»в мелководный залив и первым бросил якорь, а за ним, немного ближе к берегу, стали на якоря оба когга, с «Давидом»и «Эммой» со стороны моря.
«Зефир» бросил якорь ещё правее, чтобы на всякий случай сохранить свободу маневра, после чего на мачтах засветились подтянутые наверх стояночные фонари.
Дальнейшее плавание польского конвоя от Хеля до Карлскроны заняло почти две недели. Потрепанные временем когги нещадно протекали и каждой вахте приходилось надрываться на помпах по крайней мере по два часа, чтобы удержать эти старые корыта на поверхности бушующего моря. Море плевалось пеной, как кипящее молоко, под темно-серым тяжелым покровом туч. Ветер день за днем дул с запада, пронизывающий до костей, упрямый и безжалостный. Не только плоскодонные когги, но и оба холька дрейфовали, теряясь в глубоких провалах между волнами, заливаемые водой, которая разгуливала между надстройками словно бурная горная река, срывая найтовы и устраивая бурные водовороты у порогов.
Люди, не привыкшие к условиям зимнего плавания, мерзли в промокшей одежде, теряли силы и заболевали. Невозможно было приготовить горячую пищу и соснуть хоть пару часов в сутки, потому что корабли и суда метались, как сумасшедшие, и матросам, лежа на койках, приходилось непрерывно держаться за что попало, чтобы не свалиться оттуда из-за невероятной качки.
Вскоре к этим физическим мучениям прибавились опасения по причине полной невозможности определить местоположение конвоя. Много дней и ночей не было видно ни солнца, ни звезд, ни какой-нибудь суши. Заплутавшие корабли все больше рассеивались и лишь «Зефир» ещё поддерживал какую-то связь между ними, чтобы шкиперы знали, что они не предоставлены самим себе.
