Вся левая половина моего тела, включая руку и ногу, раза четыре подряд с силой дернулась из стороны в сторону. Первая мысль, сразу же пришедшая в голову, — начались обычные судороги, но уже не во сне, а наяву. И меня охватил ужас, но потом я разобрался, что просто дрожу от страха, того удвоенного страха, который уже испытал однажды и который был вызван и образами, гнездившимися в мозгу, и самим фактом их возникновения, и их навязчивостью. Я не знал никого настолько хорошо (и не мог вообразить, что вообще возможно так довериться человеку), чтобы рассказать подобную историю. Вероятно, мысль поделиться с кем-то не показалась бы мне такой невозможной, если бы совсем недавно я не превратился из просто печального пьяницы в печально известного пьяницу, которому черти чудятся. Что, впрочем, сомнительно. Как бы там ни было, разбираться во всем придется мне самому, хотя я не имею ни малейшего представления о том, что же случилось и как уберечься от последствий. Но надо хорошенько подумать: а вдруг блеснет какая-нибудь идея? Я решил прокрутить в голове некоторые мысли не откладывая и пришел к выводу, что Торнтон потому не нашел прямой связи, вернее, никаких связей между Андерхиллом и лесным чудовищем, что никогда не посещал той рощи (а если там и бывал, то в те моменты не складывалось особых условий, как шесть часов назад). На этом умозаключении силы мои иссякли. Я почувствовал, что на данный момент сыт по горло собственной персоной, даже если принять во внимание все неудобства общения с публикой. Я прошел в ванную, в темпе помылся, протер лицо лосьоном, аромат которого мог перебить запах виски, и направился в бар.
Спустя полчаса, поболтав с парой бизнесменов из Стивенейджа и молоденьким фермером из соседней деревни, который был достаточно богат, чтобы позволить себе роскошь заниматься фермерством, так сказать, из принципиальных соображений, я вернулся обратно. Поднимаясь по лестнице, я обнаружил, что не помню ни слова из беседы с ними, но виной тому были не краткосрочные провалы в памяти, которые я дважды испытывал раньше, а вызванная алкоголем забывчивость, благотворно сказывающаяся в зрелом возрасте, ибо смягчает его невзгоды, хотя со временем все труднее поддается корректировке. На лестничной площадке я приготовился к встрече с рыжей дамой, по всей видимости, женой Андерхилла, привидением вполне послушным, по местным стандартам: но ее не было видно. Затем перед входом на жилую половину меня на мгновение затопила радость, простая и эгоистичная, при воспоминании о случившемся в ложбине, и сразу же возникла настоящая галлюцинация — я всей своей плотью почувствовал, как ко мне сладостно прижалось обнаженное тело Даяны. Я никогда не удивлялся тому, что некоторые мужчины стараются перекрыть список побед Дон-Жуана, удивляет другое — что большинство этого не делают. Обольщение — вот уникальный чувственный акт; прочие удовольствия, включая половые сношения, — это просто длительные и однообразные действия. Каждое новое обольщение — это вещь окончательная и бесповоротная, некая часть истории, подобно утоленному голоду, который мучил вас целую вечность перед ленчем, или выигранному состязанию (хотя в них и не награждают оргазмом). И статуя может показаться гротескной и пошлой, и поэма теряет свою утонченность, но ничего подобного не грозит тому, что вы испытали однажды ночью с барменшей или принцессой.
В столовой все трое сидели за кофе. Чашки были пусты. Пока они преодолевали молчание, которое воцарилось при моем появлении, я налил себе стакан кларета и начал жевать хлеб с кусочком чеддера.
Явно неудачно подготовившись, Ник, как бы между прочим, заявил, что, раз уж он случайно захватил с собой кое-какую работу, а в университете срочных дел не предвидится — разумеется, если это удобно, — он бы с радостью провел пару дней без малютки Джозефины, у которой снова режутся зубки, и остался бы на похороны. Люси тоже хотела бы возвратиться к похоронам, если нет возражений, а пока что, завтра утром, отправится обратно домой. Я сказал, что и это, и все остальное меня абсолютно устраивает.
Снаружи доносился шум, было слышно, как люди, выйдя из дома, останавливаются, болтая друг с другом, рассаживаются по машинам и отъезжают — эта разноголосица звуков всегда ненадолго пробуждала во мне оживление, печаль и беспочвенную зависть. Сегодня, впрочем, как и всегда по вечерам, старый римлянин, елизаветинские юные кавалеры, французские офицеры и девушка смотрелись в комнате лучше, чем днем, сливаясь с окружающими предметами, хотя их присутствие все равно ощущалось. Влажность воздуха, казалось, снова увеличилась, во всяком случае, у меня на лбу и у корней волос выступил пот.
— Подумать только, это просто невероятно, еще вчера дедушка был с нами, живой, — сказала Джойс.
Она никогда не принадлежала к людям, которые воздерживаются от неприятных замечаний в силу их очевидности.
