«В салоне еще оставалось шесть человек, один из которых, прилетевший вместе с майором, висел на ремнях без движения. Случившего потом не ожидал никто…».
В полумраке землянки глаза старшины напоминали поблескивающее в огне стекло. Он совершенно не моргал…
«Вытянув руку за спину, майор вытащил пистолет и передернул затвор.
— Майор…, — закричал было Голованко, подумав, что тот решил застрелиться, чтобы не попасть в плен.
Бах! Бах! Бах! Он стрелял практически не целясь. Да собственно и расстояние было детским для военного — метров шесть — семь. Пусть самолет болтался, но ведь люди были крепко стянуты ремнями.
— Стой! — но было уже поздно. — Нет! — закричал Илья, дергая на животе страховочные ремни. — Нет!
Стрелял он точно в голову. Сначала, в тех, что сидел вблизи от него — два партизана — муж с женой. Им досталось по пуле… Они умерли сразу же: он откинулся к борту самолета, а она головой склонилась к нему на плечо».
— Тварь! — скрипел зубами старшина, неосознанно сжимая приклад винтовки на своих коленях. — Вот же тварь!
«Следом получил пулю молоденький солдатик из сопровождения. Она вошла ему прямо между удивленных глаз. Он даже не пытался отстегнуться, вскинуть руки… Боец искренне удивился.
— Сидеть! Сидеть, я сказал! — почти вставший старшина от сильного удара в грудь снова впечатался в сидение.
Бах! Бах! Бах! Последний все же успел выстрелить в ответ. Неуклюжий, длинный карабин, который когда-то служил верой и правдой своему хозяину — немцу, здесь подвел. Он уже почти развернул ствол — не хватил какой-то секунды или двух! Подскочивший майор в упор застрели и его».
Огонь в печке почти погас; из черной кучки золы лишь изредка выстреливали язычки пламени. Холод медленно наступал, заставляя спавших бойцов плотнее укутываться.
«Самолет снова тряхнуло! С громким хлопком что-то взорвалось в кабине. В это же мгновение борт начал заваливаться набок. Сиденья, секунду назад располагавшиеся на боку, переместились на пол… На Илью упало что-то сверху… Окровавленная шапка, слетевшая с головы того самого солдата.
— Запомни, старшина, никто не должен попасть в плен! — сквозь воющий звук едва пробивался голос майора, который, зажимая рану на голове, полз в сторону Ильи. — Никто! — нос самолета наклонился еще круче и майор кубарем скатился прямо к ногам старшины.
— Ты что же это делаешь, гнида?! — проорал Голованко, прижимая ногой головы убийцы. — Своих же стреляешь! — сапог все сильнее давил на лицо, собирая щеки в одну складку. — Это же свои!».
В землянке уже стало ощутимо холодно, но он этого совсем не замечал. По его щекам продолжали стекать слезы. Крупные, соленые, они катились куда-то к подбородку, где застревали в густой щетине.
«Практически не управляемый самолет пилотам, а точнее одному пилоту (второго взрывом убило на месте), посадить все же удалось. Верхушки деревьев сумели немного погасить его скорость, а высокие сугробы приняли на себя основной удар… Дальнейшее, вновь для Голованко представало сплошным туманом, в густой белизне которого он едва узнавал знакомые места.
…Вот грубое, словно вырубленное из дерева или камня, лицо майора, по которому стекала кровь. Оно то приближалось к нему, но, наоборот, отдалялось…
— Запомни, старшина, никто не должен попасть в плен …, — шептал майор, всматриваясь в его глаза. — Это приказ командования…
Он прислонил ствол пистолета к его груди и несколько раз выстрелил…».
Видение было настолько реальным, что сразу же отозвалось болью в левой стороне груди. Старшина непроизвольно потянулся туда рукой и осторожно коснулся пальцами места ранения.
«- Светка, глянь-ка, еще один дышит! — всплыла в его голове новая картина. — Тащи носилки, может донесем, — прямо над ним кто-то склонился; в глаза было все мутное и неразличимое. — Тяжеленный какой! Давай, шустрее, а то и нас накроет здесь…
Вновь очнулся он уже на операционном столе, если грубо сколоченные обрубки еловых столбов можно назвать столом, да еще и операционным. Мутный свет еле светил где-то у потолка. Остро пахло хлоркой и какой-то гнилью.
— Давно ранили? Боец? Не слышит, — Илье быстро разрезали гимнастерку и обнажили левую грудину. — Ну и хрен с ним! Рана вроде хорошая… Нет! Она просто отличная! Чистая, розовенькая…
Резкая боль только на мгновение пронзила его тело и сразу же ушла.
— Вот и все, — что-то шмякнулось рядом с ним. — Почитай в рубашке родился, от такой пули спасся!».
Александр Николаевич Поскребышев поднял голову и бросил недовольный взгляд на ерзающего капитана — одного из примелькавшихся порученцев Берии Л.П., который опять порывался встать. В этот момент на этого самого худосочного капитана было страшно смотреть. Его вытянутое лицо выражало столь явное отчаяние, что Посеребышев встал и со вздохом подошел к двери кабинета.
— … Прошу вас, Борис Михайлович, — негромко прозвучал голос Сталина, сидевшего в полоборота к присутствующим с неизменной трубкой в руках.
Невысокий полноватый человек в строгом френче темно-зеленого цвета встал из-за стола и подошел к карте.
