Я убежден, что каждый человек чему-нибудь поклоняется. Вопрос в том, кому и чему, кому или чему придают такую высокую ценность, что готовы на нее молиться. Для экологов природа, здоровье планеты и есть высшее благо. Их божество. Честертон полагал, что атеистов не бывает, атеистами называют себя люди, не осознающие, во что они веруют. Нам явно присуща предрасположенность к религиозному чувству, и тут ничего не изменит ни просвещение, ни агностицизм. Видимо, у нас изначально есть потребность причаститься к чему-то действительно значительному, верить во что-то великое. Восприятие мира как стоящего на грани климатической катастрофы обещает секуляризированному обществу смысл и содержательность жизни.
Глядя с иудейско-христианской колокольни, мы легко находим истоки зеленой религии. Где-то в глубине нашего подсознания дремлет догадка, что человек виноват уже потому, что он человек. Эта догадка всплывает почти во всех великих архетипических сюжетах нашей культуры. Почему Адам прячется от Бога? Потому, что знает: за ним должок. И почему в «Процессе» Кафки обвиняемый Йозеф К. так и не узнает, в чем его обвиняют? Потому, что он виноват во всем. В сериале «Умерь свой энтузиазм» Ларри Дэвида стыдят за то, что он насвистывает мелодию Вагнера: «Это наша типично еврейская ненависть к самим себе». А он в ответ убежденно заявляет: «Разумеется, я себя ненавижу! Но уж никак не за то, что я еврей!». Осознание собственных падений и изъянов не должно непременно оборачиваться ненавистью к самому себе, но глубинное ощущение собственной виновности все-таки заложено в натуре человека. Интуитивное знание, что всякое человеческое деяние происходит за счет чего-то, устранить невозможно. «Я — жизнь, которая хочет жить посреди жизни, которая хочет жить», — говорил Альберт Швейцер. Эту борьбу за жизнь ведет уже ребенок против матери. «Ты беззаботно входишь в мир, порвав ее болей завесы», — сказано у поэтессы Марии Эшбах. «Жить — значит поглощать и пробиваться согласно своей природе, упорно, бессознательно, неизбежно, невольно, причиняя страдания другим, без спроса отбирая чужую жизненную силу. Из этого закона нет исключений», — говорит Ханна-Барбара Герл-Фальковиц, мой любимый (современный) философ.
Так что некое неосознанное родство между неорелигией экологизма и традиционными библейскими религиями наверняка существует. Впрочем, с точки зрения христианства следует при любой возможности строго указывать на то, что почитание природы в Библии, особенного в Ветхом Завете, понимается достаточно широко. Возможно, успех такой неорелигии как экологизм именно тем и объясняется, что эта заповедь многократно забывалась иудейством и христианством. А ведь известно, что внутренние стены первоначального храма в Иерусалиме были сплошь расписаны символами растений и животных. Это означало, что человек, приносивший здесь жертвы, поклоняется Богу вместе со всем творением, с каждым стебельком, каждой каплей воды, каждым дуновением ветра, вместе с каждым животным, будь то червяк или орел, как с братским существом. А знаменитый Гимн брату Солнцу праэколога Франциска Ассизского?
А «Молитва святых трех отроков»? Она ведь еще старше, чем «Гимн брату Солнцу». Три мальчика, брошенных жестоким вавилонским царем Навуходоносором в пещь огненную за то, что они отказались отречься от своей веры, спели среди пламени песню, которая по сей день занимает центральное место в христианской литургии. В католических церквях ее исполняют в пасхальную ночь непосредственно после освящения крестильной воды. Здесь не место приводить эту непостижимо прекрасную «Песнь трех отроков» полностью, но вот особенно дивный пассаж:
