Лодка стояла на месте, и остров как будто тоже стоял, а близкого берега напротив не было. Трёх сосен не было. Далеко-далеко, на туманном сером горизонте, медленно выступала из темноты узкая полоска дальнего незнакомого леса. Островок, на котором они ночевали, стал за ночь вдвое меньше. Ольха гнулась у них над головами, как говорят, в три погибели, и Юрка подумал, что эти самые «погибели» - как раз три штуки, по одной погибели на брата- где-то совсем близко. Так вот она какая бывает нежданная-негаданная настоящая опасность-беда.
Узкая светлая полоска зари, которая только что была от них по правую руку, вдруг поплыла в сторону всё быстрее и быстрее и засветилась в левом углу неба. И тогда они поняли, что остров подмыло водой, сорвало бурей с его основания, и он крутится и плывёт неизвестно куда вместе с ними и с лодкой, и ветер и волны ломают его на куски. Такие плавучие острова только и держатся на воде силой переплетённых между собою корней кустов и трав.
Колька крикнул отчаянно:
- В лодку! Скорее в лодку! - и бросился поднимать на ноги очумевшую со сна сестрёнку. Но в это самое мгновение старая корявая ольха вдруг качнулась вся, от верхушки до корней, и стала падать вперёд на Юрку, на лодку, выворачивая корнями последнюю, такую маленькую, такую нужную им землю.
Юрка отпрыгнул в сторону как раз вовремя. Тяжёлый серый ствол пронёсся совсем близко и, с треском ломая сухое дерево бортов, придавил лодку к воде. Маленькое судёнышко ещё минуту, словно живое, боролось со страшной тяжестью, потом лодка застонала, как человек, и сразу ушла под воду.
Лидка твердила тихонько всё одно и то же: «Мамочка моя! Мамочка моя! Мамочка!» -и не замечала, как Колька тем временем верёвкой привязывает её и Юрку к верхушке старого дерева.
Остров плыл, разваливаясь у них под ногами, в далёкое бурное Волжское море.
А где-то далеко над зарёй, над бурей возникал в это время сначала еле слышный, потом всё более ясный рокочущий звук.
Юрка сказал:
- Гром… Гроза!
Колька прислушался и сказал:
- Самолёт летит в Ленинград.
Юрка прошептал:
- С льдины людей снимали. Неужели с острова не снимут?
Колька покачал головой. Самолёт прошёл высоко, и гром его моторов, удаляясь, стих.
Юрка снял с себя галстук и протянул его товарищу: отдежурил. Колька галстук взял, но надевать его не стал. Он ползком пробрался по стволу к вершине лежащей ольхи и привязал галстук к самой её верхней ветке, торчащей над водой. Думал он поначалу просто: так их скорей увидят по красному, заметному издали огоньку. Но галстук вдруг затрепетал на ветру, как вымпел, и Колька сразу подобрался, вытянулся во весь рост - островок под маленьким красным флагом показался ему похожим на подбитый тонущий корабль и он сам, Колька, на нём капитаном.
Юрка спросил:
- Думаешь, заметят?
Колька ответил коротко и зло:
- А если и не заметят? Ну и что?
И опять маленький Юрка его сразу понял. Сердце Юркино забилось, в глазах защипало от каких-то особенных слёз, и в ушах, заглушая свист ветра и злобный шум волн, зазвучала любимая отцовская песня о красном знамени и раненом командире.
Давно уже рассвело. Ветер стихал, но затянутое низкими тучами небо казалось таким серым и равнодушным, что ребятам даже не хотелось смотреть на него. Колька и Юрка сидели на толстом стволе дерева и настойчиво вглядывались в даль - искали землю. Лидка, закутанная в парус, поодаль о чём-то сама с собой тихонько разговаривала.
А в это время уже взмыл в облака учебный истребитель с ближнего аэродрома. Свернул с курса и, высоко подняв крылья, понёсся по мелководью быстроходный пассажирский катер. Веером разошлись в разные стороны рыбацкие моторные лодки. Пропавших искали.
Ничего этого ребята не видели, не слышали и не знали.
И когда внезапно, как огромная белая птица, вынырнул впереди из тумана крылатый корабль, ребятам показалось, что это им только снится. Но какой уж тут сон, когда совсем близко с приглушёнными двигателями подошёл нежданный спаситель.
Над белой палубой катера, так же как и над островом, вился красный огненный флаг. Вот уже осела на волну по приказу знакомого капитана сверкающая «Ракета». Заметил, наверно, капитан маленький треугольник пионерского галстука над погибающим островком и теперь стоял у борта прямо и твёрдо, приложив руку к козырьку фуражки. Так уж принято приветствовать и в радости и в беде всех плавающих под родным красным флагом. Колька бережно снял с ветки свой галстук, намокший от воды, и спрятал его на груди.
А люди на катере всё это видели и рассказали другим людям, когда подошла к «Ракете» моторная лодка с Павлом Ватажкиным на борту.
Прошёл день, прошла ночь, тихая и спокойная, и уж только на третий день Клавдия Петровна сказала мужу, всё ещё улыбаясь от радости:
- Выпори ты их, отец, Христа ради. Неужели всё им так и сойдёт за здорово живёшь? Быть того не может.
Но Павел Ватажкин ребят пороть не стал, а только спросил их сурово и серьёзно:
