— А сестра-то что?
— А что сестра? По-английски знаешь как изъясняется?
Интуристам про столичные достопримечательности рассказывает. По-ихнему. Я не устаю ей напоминать, что это я ей тогда мозги вправил. А то до той поездки на лошади она как-то не блистала ничем.
— Давай еще!
— Да только что…
— Давай-давай!
— Ладно, — Степан налил, они выпили и покряхтели.
— Ну, как Нина?
Степан шумно вздохнул:
— Ничего…
— Только не надо вздыхать и охать. Просто расскажи мне, как она.
— Да я же говорю — ничего. Мальчик у них. Живут хорошо. Ругаются иногда, но так — тихо. Она походит заплаканная по двору, он побродит вот здесь по аллее с сигаретой…
— О! Пойдем, покурим.
Они вышли на крыльцо, закурили, уселись на деревянные ступеньки, доски которых подходили друг ко другу не плотно, и Степан, погладив пальцем одну из таких щелей рассказал:
— Когда я совсем маленьким был, я разорвал свои книжки и побросал сквозь эти щели вниз. Потом вырос немного и через щелку читал их.
— Тебе что нормальных книжек мало было?
— Просто интересно было — листы были припорошены пылью или даже грязью, некоторые слова не разобрать уже было… Какая-то недосказанность…
— Вон! — Андрей указал на кусты смородины, — вон там мы с тобой клад закопали! Давай достанем! Или ты уже достал без меня? Мы же клятву давали, что вместе его откопаем?!
— Все еще любишь ее?
— Нет, — ответил Андрей и повторил, — нет. Как очнулся тогда в больнице, так сразу понял — больше не люблю.
— До сих пор не могу поверить, что ты тогда смог руки на себя наложить. И не могу себе простить, что не предугадал этого…
— Да ладно тебе, ведь обошлось…
— А если бы нет?!
— Пойдем, выпьем.
Они выпили еще, по которой уж?
— Не понимаю… Вот от меня когда жена ушла, мне было так… знаешь… так… Но не до такого же!
— А чего жена ушла?
— Да как тебе сказать, — Степан помялся, — как-то не получилось у нас… — И шепотом признался, — она мне до сих пор снится, будто здесь на кухне возится, посуду моет, будто все по-прежнему. А у тебя жена?.. Она какая?
— Обыкновенная, — пожал плечами Андрей.
— Ой, — спохватился Степан, — давай еще картошечки положу.
— Понимаешь, она — обыкновенная, самая обыкновенная, ничего необыкновенного у нее нету. Ни-че-го… Была бы у нее какая-нибудь, — Андрей задумался, — изюминка что ли, или хотя бы неправильность какая, понимаешь меня?
— Значит, ты ее не любишь? Андрей промолчал.
— Давай выпьем под картошечку, — предложил Степан.
— Выпьем. Выпьем, и ты мне все расскажешь. Расскажешь, как она тут жила потом, как людям в глаза смотрела, какая у них свадьба была, какая она все еще красивая…
— Не надо, Андрей, — попросил Степан, — не так уж и виновата она была, просто встретила другого, просто влюбилась в другого…
— Просто… Как все просто.
— Да таких случаев — тысячи, миллионы! Ты вот только отреагировал как-то…
— Просто. Просто я отреагировал! Просто я любил ее.
— Мне все равно кажется, что ты ее все еще любишь.
— Нет, — твердо сказал Андрей, — не люблю, скорее ненавижу. Давай еще, и мне пора.
— Куда? Ты что? Ты останешься у меня! С ночевкой! И мы всю ночь вот так просидим! Одиннадцать лет! Ты что?!
— Нет, Степка, не могу. Гостиница скоро закроется, а машина завтра с утра как раз в гостиницу-то и придет, мне завтра на завод ехать. Я ведь не отдыхать приехал. Работать. Ничего, я еще недели две тут пробуду, так что…
— Ты кем работаешь-то?
— Какая разница. — Андрей вздохнул, — почему-то я все равно несчастлив.
— И я несчастлив.
— А Нина счастлива?
— Не знаю, то она счастлива, то несчастлива…
— Наливай быстрее, поздно уже.
Они выпили по последней и вышли на улицу.
Андрей пошел налево, Степан направо.
— Ты куда? — спросил Степан.
— Пешком пойду.
— Куда пешком? В даль такую? Пойдем на остановку.
— Не хочу, хочу пешком.
— Ты что, — понизив голос, спросил Степан, — Нину увидеть боишься?
— Не боюсь, а не желаю.
— Да она спит уже давным-давно, — зашептал Степан, схватив друга за рукав и потащив его к остановке, — Верь мне. Ее так поздно не бывает никогда — никогда.
Только на Новый Год.
Музыка, доносившаяся с танцплощадки у Поющего фонтана, смолкла. И они услышали шелест каштанов и чей-то смех. И они тоже засмеялись. Тихо-тихо…
Катя вышла из поликлиники и долго стояла под островерхими арками. Ей совершенно не представлялось — куда сейчас можно пойти. Домой — не хотелось, домой — значит, быть сейчас одной, одинокой. Домой — значит, плакать весь вечер, всю ночь, лежа на старом скрипучем диване… Или наоборот — не сможет она расплакаться, пока не расскажет про это хоть кому-нибудь. И бродить ей тогда по дому весь вечер, всю ночь с сухими глазами с тяжелым комом в груди, давящим на сердце…Нет. К дальним родственникам своим — тоже не хотелось. Слишком уж дальними они были. И к подружке не пойдешь, нету подружки, уехала она в поисках своих фантастических приключений. Некуда идти, совсем некуда… Только на Франчиху.
На Франчихе сегодня было слишком тихо и также одиноко, как дома, ну, может, чуть получше.
