— Хорошо, я буду слушать… Но бензин выгорает… Скорее.
— Ван-Киркен уничтожил все… Мне удалось восстановить… И я двинулся дальше. Я очень близок к концу.
— К какому концу? Я моряк и в ваших ученых исследованиях ничего не понимаю… Торопитесь… Бензин выгорает…
— Я буду говорить просто… Тут на корабле два холма, могилы Стринберга и Френкеля… В них колышутся и дышат мои товарищи… Их тела растеклись по растительным клеткам, по неисчислимым волокнам… Они превращены в травы, но я огородил их, я знаю, где они… А зеленое ущелье, громадные шиповники, папоротники, водоросли, влажные трясины… А смутный рассказ Ионги… А Ван-Киркен, обросший мхами, как жаба… А травы, которые без устали идут на приступ… Поймите, весь этот Зеленый Остров кишит тысячами душ… Когда-то здесь была человеческая жизнь. Но растения победили… Может быть, тот ледяной город у Золотого Пика последний след человека. Травы стерли тут человеческую жизнь, она растеклась по миллионам нитей-волокон, напоила корни, согнулась в узлы зеленых ветвей… Но кругом нас — люди, живые люди, превращенные в травы — и в ущелье, на кораблях, в трясинах — души героев, вождей, воинов, жрецов — слышите, они колышутся, шумят…
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что смерти нет, что Стринберг и Френкель живы… Годы бродил я тут один с этой мыслью… Я многое нашел. Вы видели, что я разгадал сон льда, победил замерзание. Но это открытие меня не утешало… Я искал и я скоро найду обратный путь от травы к человеку, от смерти к жизни. Тогда в тех двух могилах я снова найду товарищей… Как замерзшие проснулись в моих конденсаторах, так и они сольются и встанут в моих цинковых формах… Я уже знаю систему температур и пульсаций, вызывающих живое дыханье… Будет день, когда из темной лаборатории выйдут на солнце мои товарищи, засмеются, протирая глаза, и скажут: — Андрэ, как долго мы спали без снов. Почему ты не будил нас…
— Безумие! — крикнул я, закрывая ладонями лицо, точно защищаясь от призраков.
— Нет!
Лицо капитана в пылании ламп, запавшее, иссеченное морщинами, с пустынным огнем остановившихся глаз — ужасно и величественно дрогнуло, точно от удара молнии.
— Нет, не безумие. Будет так. Будет.
И тогда донесся подавленный вопль. Я задрожал: это голос Ионгайи.
Мы оба бросились из каюты…
У лестницы в трюм мы наткнулись на комья серых куриных перьев в крови. След, след…
По лестницам, где медные поручни сверчены в жгуты, я сбежал в глубину темных колодцев-трюмов. Андрэ отстал…
Пробоина в борту… Края заросли косматым крапивником, точно из воздушного грота видна зеленоватая мутная даль острова.
В косых столбах света из пробоины, как миллионы ржавых игл, кружатся семена трав…
Тут на железном полу, дорожкой красных монеток, замелькали капли крови.
След, след…
И у трюма я наткнулся на Математика.
Крыса лежала на спине, с подогнутыми в сухие горсточки лапками. Шерсть сбилась на животе от сгустков крови. Голова размозжена.
Ярость затрясла меня.
Сжимая парабеллум, я крался в трюмы.
Из-под босой ступни осыпался песок, шуршали вороха свисающих водорослей…
Тьма трюмов, пасти железных пещер… Стены сочат влажную плесень… На железный пол, мне на голову, каплет противная, теплая слизь, травяная жижа.
Я крадусь между бочек, ящиков, обросших мхом, давно превращенных в мягкие скаты, курганы…
Внезапно во тьме подо мной мигнул красноватый туман огня…
По отвесным ступенькам я неслышно соскользнул вниз. Повис…
Подо мной у костра стоит Ван-Киркен. Его морщинистое темное лицо с запавшими глазницами, почерневшее от копоти и дыма, — наклонено над Ионги… Она связана, рот забит куском черного сукна.
Обглоданное крыло тлеет на угольях.
Я прыгнул, рукояткой ударил голландца по голове.
— Вор, убийца!
Он поднялся — мы сцепились, мы покатились, грохоча, по железному полу, он отбросил меня. Поднялся оскаленный, черный от копоти…
— Не подходи! — я навел парабеллум. — Или, клянусь Богом, я уложу тебя…
— Пистоль… У гипербореев пистоль, — пробормотал голландец. Его зубы залязгали.
— Ван-Киркен, за что ты убил мою птицу, — отвечай!
— Господин, пощади… Мне хотелось есть…
— А крысу?
— Проклятая бросилась на меня, когда я подхватил курицу. Я только отбивался от укусов.
— И ты украл девушку… Ты негодяй и зверь, Ван-Киркен.
Он пополз ко мне с хриплым визгом:
— Пощади, пощади…
— Ступай прочь, — я оттолкнул его ногой.
Ван-Киркен вдруг подпрыгнул, блеснули желтые белки.
Что-то ударило меня по груди… У него железный болт… Он поднял Ионги на руки… Он бежит вверх…
Как я гнался за ним по винтовым лестницам, коридорам…
У пролома я наткнулся на Андрэ.
Он приподнялся, потирая плечо.
— Этот сумасшедший сбил меня с ног…
На палубе в два прыжка я нагнал матроса. Он обернулся, обдав гнилым, горячим дыханьем. Он притиснул Ионги одной рукой к груди, он отбивается — гудит железный болт… Он идет на меня, защищаясь телом Ионги… Куда стрелять, куда?
И вдруг серое облако накрыло и сбило Ван-Киркена с ног. Чудовищная, когтистая лапа опустила рядом со мной Ионги…
Безмолвный стоит над нами. Согнуты в локтях руки, приросшие к крыльям сотнями жил, подобных вздутым канатам.
