– А когда начали употреблять, Петр Петрович? – вежливо спросил Дулин.
– А вот это и не помню. На праздник всем наливали, и детям тоже. Батюшка в обед всегда принимал, это святое дело – чарка за обедом. Да и я, признаться, обычай этот уважаю.
– И сейчас употребляете?
Петр Петрович совсем расплылся:
– Голубчик мой! Да здесь не наливают! Признаюсь вам, доктор, что с начала войны дня не было, чтобы не принял я спирта, водки или чего бог пошлет. Очень не хватает!
Какая-то неловкость возникла внутри: как-то больно доверчиво вел себя Петр Петрович.
– Потребность есть? Тяга, я имею в виду? – ковырнул глубже Дулин.
– Тяги у меня никакой. А потребность – да. Разумная потребность.
«Со слов испытуемого, многолетнее регулярное злоупотребление алкоголем, без эксцессов…» – записал Дулин с чистой совестью.
Маргарита Глебовна, которая все молчала возле двери, была явно недовольна – о чем-то зашепталась с сидящим на стуле человеком.
– Русскому человеку, доктор, без этого нельзя. Водка душу утишает, жизнь смягчает. А вы сами не знаете?
И тогда понял Дулин: Петр Петрович даже хочет, хочет, чтобы отправили его на лечение. Дулин еще раз внимательно перелистал дело: по записям врачей понял, что четыре года, с шестьдесят восьмого по семьдесят второй, провел Петр Петрович в заключении, и состояние физическое было на данный момент плохим. Там лежала старая амбулаторная экспертиза, сделанная в Риге, и было написано черным по белому: «Сознание ясное, правильно ориентирован, в беседе держится вполне упорядоченно, речь связная, целенаправленная». Признан вменяемым. А новая бумага, заготовка, которую он должен был подписать, констатировала алкогольный параноид. И большой знак вопроса.
С этим Дулин по совести не мог согласиться. Он напрягся, как школьник на контрольной, и, прыгнув через голову, нашел правильное решение – вписал перед словами «алкогольный параноид» еще одно слово – «атипичный». И это слово все ставило на свои места – атипичный случай! Этот Петр Петрович был не сумасшедший, а чудак. Но на лечение его неплохо бы отправить. Все-таки медицинское учреждение – подкормят. Понятно теперь, почему он ему так радостно про алкогольную свою практику рассказывает. Он тем самым как бы намекает, что согласен подлечиться. Да и Винберг упоминал какого-то там Рильке, который больше всего хотел, чтобы признали его невменяемым и отправили на лечение.
Еще поговорили немного, и Дулин с легкой душой вписал свое заключение: «Наблюдается алкогольное поражение внутренних органов. Со стороны центральной нервной системы наблюдается ряд изменений: присутствует алкогольная энцефалопатия, ретроградная амнезия. DS – атипичный алкогольный параноид…»
Дулин поставил свою красивую подпись.
И посмотрел на часы – половина третьего.
«Половина третьего, – подумал Петр Петрович. – Обед пропустил из-за этого эскулапа хренова. Может, нянька оставила?» – с равнодушным беспокойством подумал голодный генерал.
Дулин пришел к себе в отделение, достал из портфеля Нинкины бутерброды и налил стакан молока. Ему местная повариха всегда оставляла пол-литра. Поел, посмотрел два журнала, которые долго лежали на столе, а теперь уж время было сдавать их в библиотеку. Потом пошел к Винбергу. В бывшей бельевой, где устроен был не то кабинет, не то чулан, все было завалено книгами, в большинстве иностранными.
«Вот откуда Винберг берет все свои познания. Пользуется преимуществом, что языки знает», – подумал простодушный Дулин.
Дело было к вечеру, рабочий день у врачей давно закончился. На столе у Винберга, поверх вороха журналов, писем и сероватых листов, исписанных острым, с готическим акцентом почерком, лежала пластинка в белом бумажном футляре.
– Даниила Шафрана вот принесли. Уникальная запись – виолончельная соната Шостаковича сорок шестого года, первое исполнение. И сам Шостакович тоже играет, – профессор ласково погладил пластинку смуглой, с длинными ногтями рукой. – А Даниилу Шафрану в то время всего двадцать три года. Гениальный, гениальный виолончелист…
«Вот какой народ, как они все же своих любят, – подумал неодобрительно Дулин, но опомнился: – А что плохого, в конце концов? Все люди так устроены, всем свои ближе».
– Дал я консультацию, – доложил Дулин Винбергу. Но тот, кажется, и не помнил о прошлом разговоре. Лицо было рассеянное.
– Вчинил я ему алкоголизм. Наверное, теперь лечиться пойдет.
– Что? – переспросил Винберг. – Как вы сказали? Вы отправили его в спецбольницу?
– Да какая разница, Эдвин Яковлевич? Он истощенный, я как раз подумал, что в стационаре он хоть подкормится. Все лучше, чем лагерь. – Дулин как-то терял приподнятое настроение от хорошо сделанного дела.
– Вы валяете дурака, Дулин? Или действительно дурак? – сказал этот интеллигентный профессор.
Тут уж Дулин полностью растерялся: он всегда за честь считал, что Винберг с ним общается, научные разговоры ведет, а тут ни с того ни с сего дураком обозвал. И Дулин на него страшно обиделся.
