Желтые пушистые утята, неуклюже переваливаясь на коротких лапах в красной обувке, испуганно шарахнулись в сторону. Елька сделала протестующий жест.
— Так им и надо! — буркнул Гошка, выискивая глазами новый комок глины.
— Очень даже глупо, — пожала плечами девочка. — Утята здесь ни при чем.
И, присев на корточки, она принялась ласково сзывать и успокаивать утят. Потом бросилась догонять Гошку, который направился вдоль улицы. С трудом приноровившись к его размашистому шагу, она заговорила о том, что раз у Никитки заболела мать, то они, пионеры, не могут оставить его в беде. Надо будет помочь Никитке и огород полоть, и утят кормить, и за тетей Ульяной ухаживать.
И тут же на ходу Елька принялась распределять обязанности.
— Ты будешь за лекарствами в аптеку бегать для тети Ульяны.
— Я? За лекарствами? — удивился Гошка. — Да она меня и на порог не пустит.
— Ну, тогда я за лекарствами, а ты Никитке на огороде поможешь.
— На огороде? — фыркнул Гошка. — Да чтоб я, как Никитка, к этим грядкам прирос!
— А Никитке одному, думаешь, сладко? — не унималась Елька. — А если бы у тебя мамка заболела или у меня? Нет, мы обязательно всех ребят на выручку ему поднимем.
Гошка только пожал плечами. Наверное, Елька права, но как-то не лежала у него душа к краюхинскому огороду. И зачем Краюхиным такое огромное хозяйство? Почему Никитка, как каторжный, целыми днями копается в грядках, полет сорняки, без конца таскает воду из пруда для полива? От «команды ретивых» он совсем отошел, в лагерь к поросятам не заглядывает. Даже на улице почти не показывается.
— Да ты куда заворачиваешь? — вдруг насторожилась Елька, заметив, что Гошка повернул к колхозной кладовой. — Нам же в лагерь нужно.
— Я и хочу в лагерь, — сказал Гошка, кивая на грязно-зеленую трехтонку около кладовой. — Зачем пешком шлепать? Прокатимся с ветерком до поворота, а там сойдем.
Елька знала, что Гошку хлебом не корми, только дай проехаться на грузовике или на тракторе.
Ребята забрались в кузов грузовика и присели на выгоревший от солнца брезент.
Вскоре из кладовки вышел шофер Пыжов. Не заглядывая в кузов, он бросил туда охапку пустых мешков и полез в кабину.
«В город собрался... за комбикормом для поросят», — догадался Гошка.
Шофер завел мотор, машина тронулась и побежала вдоль улицы, подняв густую завесу пыли. Потом неожиданно свернула налево.
«Куда это? — удивился Гошка. — Ведь в город прямо надо. Так мы и в лагерь не попадем».
Вскоре трехтонка запрыгала по ухабистой дороге и остановилась в переулке, у краюхинского огорода. В ту же минуту в изгороди приоткрылась калитка и появилась Ульяна.
— Один, что ли, едешь? Без попутчиков? — обратилась она к шоферу, озираясь по сторонам.
— Один, один... А тебе что, до больницы доехать трехтонки не хватит? — удивился Пыжов.
— Да у меня, Сема, кое-какой груз набрался. Помоги-ка вынести.
Покачав головой, Пыжов вылез из кабины и прошел вслед за Ульяной на огород.
Елька с недоумением посмотрела на Гошку:
— Чего это они грузить собрались? И тайно зачем-то, с задней стороны огорода. Она же больная, тетя Ульяна, еле ходит!
— Больная-то она больная... — недоверчиво хмыкнул Гошка.
— А может, уйти нам? Еще помешаем, — приподнимаясь, шепнула Елька.
За изгородью послышались голоса.
— Сиди знай. Теперь уж поздно. — Гошка дернул девочку за руку. — Тут что-то не так.
— Да нас же прогонят сейчас!
— А мы под брезент спрячемся. Никто и не заметит.
Гошка приподнял край жесткого, как кровельное железо, брезента, затолкал под него Ельку, потом спрятался сам. И как раз вовремя.
Пыжов вынес из калитки большую плетеную, корзину, завязанную сверху рядном, и поставил ее на дно грузовика. Потом принял от Ульяны и Никитки еще две корзины. В них что-то завозилось, зашипело, закрякало.
«Утки, — догадался Гошка. — Куда это их?» — Он вновь прижался глазом к дырке в борту грузовика.
Никитка с матерью выносили из огорода всё новые и новые корзины, теперь уж с луком и редиской, и быстро грузили их в кузов машины.
— Вот это да! — нахмурился Пыжов. — Просила в больницу подвезти, а сама на базар целишь...
— Так по пути же, заодно... Поторгую малость, деньжат соберу... Поехали, Сема! — И Ульяна сказала сыну: — Садись скорее, чего прохлаждаешься!
— Мам, — взмолился Никитка, — а мне-то зачем ехать! Я же не умею ничего: ни торговать, ни деньги считать.
— Деньги, положим, я и сама сочту. А кто за добром на базаре следить будет? Вон его сколько — девять корзин. Еще разворуют ненароком. Тут глаз да глаз нужен.
Никитка захныкал:
— А ребята узнают, что я на базаре торгую... Частник, скажут, спекулянт.
— Еще чего? Не чужое, свое на базар везем! — рассердилась Ульяна и прикрикнула на Никитку: — Садись, говорю, и не нюнь! Тоже мне цветик лазоревый!
Сопя и отдуваясь, Никитка залез в кузов грузовика; вслед за ним забралась и Ульяна.
