И вот уж и снег подтаивает, слышу легонькое обыкновенное "цибить-бить", и то без всякой заркости. На пасхе показалось, будто один из них пик-пикнул синицу, но как потом ни слушал, не повторилось. И так у меня за всю зиму не только турлуканья не было, но даже ни один из двадцати девяти не циперекнул. Весь я издержался на корм птицам, вижу, ничего больше не остается делать, как только рвать хвосты и выпускать на волю. Выхожу я за этим делом в сад, день самый лучший, весенний, и стало мне жалко немного рвать птицам хвосты, но очень уж я на них досадовал, и не хотелось тоже, чтобы другие охотники ловили их и расходовались или бы обманывали других. И вот оборвал я первому хвост, он полетел, сел сначала на мою грушу, обобрался, очистился и летит в сад к соседу, а сосед мой такой же щеглятник, как и я Ваня-Шапочка камнем гонит его дальше, потому что по хвосту видит - щегол был в руках. Так и другой, и третий, и все двадцать восемь бесхвостых разлетелись. Наконец, вырываю последнему, двадцать девятому, и вот видите ли что... вот как только он сел на мою грушу, обчистился, оправился, да как запоет. Дух у меня захватило, стою, как истукан. Он и турлуканит, и трещит, и циперекает, а как из-под ципереканья турлукана пустит - тут у меня коленки затряслись, из-под пяток дрожь по ногам побежала, выше и выше, по животу, и вдруг изо рта вроде как бы сельтерской водой шибануло. Сыграл все двенадцать колен, под конец еще пик-пикнул синицу и смолк. Сидит, молчит, я на него смотрю, а он помолчал, помолчал, да как хватит на заркость: "цибить-бить". Со всех сторон, вижу, слетаются мои бесхвостые. Собрав всех своих друзей, турлукан ударил в последний раз "цибить-бить". И вся стая махнула в сад к Ване-Шапочке. Тот, видно, не слыхал турлукана, - бац камнем в бесхвостых, и все улетели.
Прыг я тогда через забор к Ване-Шапочке, кричу:
- Бей меня, бей, подлеца!
Он сначала было подумал, - с ума сошел, а потом, когда я все рассказал, темный весь сделался и спрашивает:
- Зачем же тебе нужно было рвать хвосты всем подряд?
- Но ты же не понимаешь, Ваня... - бормочу я.
И так сурово отвечает мне Ваня-Шапочка:
- Нет, брат, не понимаю я тебя и всех вас таких безжалостных охотников, я о каждой птице отдельно думаю и никогда не рву хвосты, и, особенно, чтобы всем подряд, безжалостные вы охотники, оборвете хвосты всем подряд, а после оказывается, что среди бесхвостых есть турлукан.
ГУСИ С ЛИЛОВЫМИ ШЕЯМИ
Однажды колхозный мальчик Миша прочитал книгу о разных животных; особенно понравился ему рассказ об утятах, и ему самому захотелось написать рассказ о гусях. Недалеко был один колхоз, где на речке всегда бывает много гусей.
- Попробую! - сказал он.
И отправился по лесной зеленой дорожке к гусям.
Скоро нагнал его колхозник Осип.
- Хочу рассказ написать о гусях, - сказал ему Миша, - подвези меня к речке.
- Садись, - ответил Осип, - только не зевай, не забывай рук на грядке: в лесу едем, о дерево можно руку повредить.
И, подумав немного, сказал:
- О гусях написать можно много. Вот я тебе расскажу, случай был на реке. Пропало у Якова четыре гуся, а были у него гуси меченые, с лиловыми шеями. Яков был нечист на руку: он отбил четырех гусей на реке и загнал к себе на двор. Дома он разломал лиловый чернильный карандаш, сделал краску и намазал шеи гусям. Тогда четыре чужих гуся стали тоже с лиловыми шеями. Три дня Яков за ними ухаживал, кормил, поил и купал в корыте. Гуси делали вид, что привыкли, а когда Яков их выпустил, они пошли к тетке Анне. Раз и два все так, гуси идут к тетке Анне. В третий раз люди заметили и не дали Якову загонять гусей к себе обратно.
- Если гуси идут на двор к тетке Анне, - сказали колхозники, - значит, это гуси ее.
- Добрые люди, - сказал им Яков, - у тетки Анны все гуси белые, немеченые, а мои гуси с лиловыми шеями.
- Разве вот что с лиловыми шеями, - задумались добрые люди. И отпустили Якова.
- Всё? - спросил Миша.
- Чего тебе еще? - ответил Осип. - Так это было - рассказ об умном воре и о недогадливых людях: на то щука в море, чтобы карась не дремал.
- Никуда не годный рассказ! - сказал Миша.
И так возмутился, так взволновался неправдой, что забыл наказ Осипа не класть руку на грядку телеги. Мишин безымянный палец на левой руке попал между грядкой и деревом.
- Скажи еще хорошо, что не всю руку размяло, - сказал Осип.
Он вымыл раздавленный палец в ручье, перевязал тряпочкой и велел Мише бежать скорей обратно в колхоз.
Бедная Мишина мать! Как она испугалась, когда увидала Мишу в крови! Но хорошо, что в аптечке колхозной нашлась свинцовая примочка. Она сделала Мише компресс, перевязала палец чистым бинтом и велела ложиться в постель.
- Нет, - ответил Миша, - я буду сейчас писать рассказ о гусях.
И передал матери все, что слышал от Осипа.
- Так это было, - сказал Миша, - но разве можно писать о такой гадости? Я хочу написать, как надо.
- Правда, - ответила мать, - глупого и так у нас довольно, не надо об этом писать. Напиши, если можешь, как надо, я же прилягу сейчас, и ты потом меня разбуди: я сделаю на ночь тебе перевязку.
