Пока я растерянно моргаю и одновременно готовлюсь закатить безобразную сцену, потому что будь ты хоть тысячу раз всемогущим, а нельзя бесконечно морочить мне голову и не нарваться на шумный скандал, возможно даже с битьем посуды – при условии, что ящик ненужной посуды свалится сейчас откуда-нибудь с небес прямо к моим ногам – так вот, пока я моргаю и спешно подбираю подходящие к случаю бранные выражения, Нёхиси внезапно исполняется милосердия и начинает совершенно нормально, по-человечески объяснять.
– Раньше этот желтый свет снился людям, чтобы целиком, навсегда и бесповоротно заманить их в новую судьбу, – говорит он. – И это его свойство никуда не делось теперь, когда желтый свет горит наяву. Но прежние изменения считались нежелательными, условно «плохими» – для меня это, сам понимаешь, очень спорный вопрос. Мне трудно понять, чем судьба человека, принадлежащего этой реальности, хуже, чем судьба уроженца ее изнанки. С моей точки зрения, они просто разные, вот и все. Но поскольку люди считают именно так, мне легче согласиться, чем дискутировать, в конце концов, заинтересованным лицам видней, что для них зло, а что благо. Хотя мне-то ясно, что свои преимущества есть у любой из сторон.
– Положа руку на сердце, если бы раньше, то есть до того, как мы с тобой встретились, и все вот так завертелось, мне бы предложили выбирать, я бы не глядя поменялся судьбой с любым жителем нашей изнанки, хоть с распоследним пьяницей, хоть с нищей вдовой, – признаюсь я. – Все-таки они там живут почти как твои волшебные феи, у которых ликование от каждого движения рукава. И ни черта не боятся, по сравнению с нами, здешними… ладно, допустим, почти не боятся, почти ни черта. И жизнь у них всяко поинтересней. И смерть там, рассказывают, легка.
– Я понимаю, о чем ты, – кивает Нёхиси. – Теоретически. Для полного понимания я пока все-таки недостаточно пожил среди людей. Но будем считать, что да, прежде перемены были условно дурные. Зато теперь они безусловно добрые. То есть, даже с моей точки зрения, это именно так. Потому что теперь новые судьбы, поджидающие тех, кто пришел на желтый свет фонарей, – твоих рук дело. А мне нравятся все твои дела.
– Моих рук дело, – ошеломленно повторяю я. – Новые судьбы – моих рук дело? Это как?
– Раньше желтый свет Маяка служил этой реальности. И поступал с людьми так, как ей нравилось, – с интонацией школьного преподавателя, диктующего новую тему балбесам-ученикам, говорит Нёхиси. – Эта реальность любит присваивать и не отпускать, такова особенность ее характера. Хозяйственная у нас она. А теперь этот желтый свет служит тебе. И поступает с людьми так, как хотел бы ты. А ты, по большому счету, всегда хочешь одного и того же: чего-нибудь невозможного. Как-то даже и не припомню, чтобы ты всерьез чего-то другого хотел. Поэтому теперь людям, пришедшим туда, где горят желтые фонари, будут доставаться невозможные судьбы. То, что совершенно точно не могло бы с ними произойти, теперь непременно случится. Со всеми, конечно, разное. С каждым – что-нибудь свое.
– Ну надо же, – изумляюсь. – Вот это я лихо выступил. Везуха любителям выпить! Хоть сам теперь в этот бар каждый вечер ходи.
– Тебе что, невозможного мало? – смеется Нёхиси. – Добавить еще?
– Добавляй. А то сам не знаешь, мне всегда мало, сколько ни дай.
Злился неописуемо. Хотя злиться было несправедливо, да и совершенно бессмысленно, это он сам понимал. Просто злиться – ну, веселее, что ли. Всяко лучше, чем уныло слоняться из угла в угол, украдкой поглядывая на часы, хотя смотреть на часы даже более бессмысленно, чем злиться. Эдо сказал: «Если не приду через полчаса, значит, не получилось, забей», – а уже прошло два раза по полчаса.
– Вот не буду я с тобой пить, – сказал вслух Тони Куртейн. – Это у нас не вечеринка получится, а какая-то мрачная ерунда. Потому что, во-первых, надо было внимательно меня слушать, если уж сам позвонил. А во-вторых, делать, как я говорю. Посидел бы у Кары еще буквально десять минут, матерь божья, это всего одна сигарета, не о чем говорить, я бы быстро, бегом добрался, вместе бы вышли, и было бы все отлично. Так нет же! Ты же, как всегда, самый умный. И все можешь сам, распрекрасно без помощи обойдешься. Вот и дальше обходись, на здоровье. Напивайся теперь один, как дурак.
Пока говорил, открыл буфет, достал оттуда бутылку контрабандного темного рома. Отвинтил крышку, налил полную рюмку, выпил и сам рассмеялся от такой непоследовательности. Но одно дело – в сердцах ругаться, и совсем другое – не выполнить просьбу. Нельзя быть совсем уж свиньей.
Подумал: глупо пить стоя, как в дешевом бистро. Хоть бы за стол, что ли, сел.
