Все, – понимает Сайрус. – Вот теперь все. Ушла. Причем в охрененное место. Я там, считай, почти побывал.
Был бы живой, заплакал бы сейчас от нежности и ликования. Девчонка вроде бы дура дурой, а отлично ушла.
От избытка чувств и полной невозможности их почувствовать Сайрус заходит в море почти целиком, по горло, так живые в момент торжества открывают игристые вина – специально небрежно, неаккуратно, чтобы пробка с грохотом вылетела, чтобы пенилось и текло. Волны тоже пенятся и текут, Сайрус чувствует себя по-настоящему мокрым – весь, целиком. А когда острота ощущений проходит, выбирается обратно на берег и, пошатываясь, как пьяный, бредет. И ругается вслух тоже как пьяный; собственно Сайрус и правда пьян.
– Хрен вам, суки, «сознание исчезает»! Хрен вам, умники, «небытие»! Хрен вам «так крепко все выходы заперты, что никто из умерших не уйдет». Вот отлично уходят же люди; с Другой Стороны, но люди же! А мы, дураки, здесь сидим. Зря сидим!
Состав и пропорции:
Почти закончил «Практику приближения к невозможному», первую из нового цикла про современное искусство Другой Стороны. Начал ее в феврале, не то что едва освоившись в своем нынешнем положении, а еще даже толком не осознав, что происходящее с ним – не сон; писал легко, как дышал, между делом, вернее, между множеством дел, не по обязанности, а потому, что очень хотелось. На эту тему ему сейчас было проще бесконечно говорить, чем молчать.
Относился к этой книге не как к серьезной работе, а как к роскоши, удовольствию, которое великодушно позволил себе в награду за остальные труды. И примерно полгода она действительно была сплошным удовольствием, одним из самых больших. Однако к финалу он выдохся – на самом деле, вполне предсказуемо, потому что в последней главе, по идее, всегда надо свести концы с концами, подвести хоть сколько-нибудь внятный итог. Но для итогов и выводов Эдо был слишком честным исследователем. Можно, конечно, притянуть за уши какие-то условно глубокомысленные заключения, дурное дело нехитрое, но как раз эту ловкость он больше всего не любил в своих старых, в прежней жизни, до Другой Стороны написаных книгах и не хотел повторять ни за что.
Свои устные лекции он часто заканчивал фразой: «По правде сказать, я пока еще ни черта в этой теме не понимаю, а вы – тем более, зато нам с вами теперь стало еще интересней жить», – и публика весело аплодировала, приняв его чистосердечное признание за шутку. Но в письменном виде эта простодушная честность выглядела совершенно ужасно, он проверял. Приходилось мучительно придумывать, как сказать то же самое другими словами. Чтобы итоговое заключение выглядело взвешенным экспертным мнением, а по сути осталось честным признанием: «я не знаю», – но не унылым «не знаю» невежды, а вдохновенным «не знаю» ученого, устремленным в неизвестность, где может быть абсолютно все.
Иногда, задолбавшись, думал: господи, да кому это надо? Варианты ответов: «всему человечеству», «студентам-искусствоведам», «паре тысяч восторженных дилетантов», «издателю», «призракам мертвых художников», «голосам в моей голове», «демонам из других измерений», «лично мне», «никому», выберите и отметьте правильный. На этом месте звучит сочувственный сатанинский хохот, ему эхом вторит злорадный ангельский смех.
Но работа все равно продвигалась, просто потому что другого выхода не было: он назначил себе дэдлайн. Всегда так делал, и это отлично действовало – при условии, что сроки устанавливал не кто-то, а он сам. Кого угодно можно послать подальше и поступить по-своему, но от себя никуда не денешься, с собой еще жить и жить.
Еще в начале октября он купил билет в Барселону на девятнадцатое декабря и тогда же решил, назначить эту дату дэдлайном. До отъезда книгу надо закончить, точка. Не успею, значит не полечу никуда. В подобных вопросах он всегда обращался с собой сурово: решил – умри, или сделай. А то бы, пожалуй, до сих пор ни разу не закончил бы ни черта.
