– Не поверишь, ты сам. Сайрус однажды мне объяснил, что в начале любого опасного дела следует строить мосты между сегодняшним днём и тем вариантом будущего, в котором ты остаёшься живым. Способов много, но одним из самых надёжных считаются могущественные друзья, которые тебя очень ждут. Сайрус, кстати, уверен, что мне так фантастически повезло в Элливале, потому что я твёрдо пообещал вернуться – не кому-то, а аж самому смотрителю Маяка. И сейчас тебе обещаю: нормально всё будет. Куда я денусь, вернусь.
– Вот эта идея мне нравится. Уж очень шикарный в её основе лежит комплимент.
– Да ну, какой комплимент. Просто констатация факта. Не был бы ты крут, Маяк бы так у тебя не сиял. А то сам не знаешь, как это работает…
– Естественно я не знаю. И никто не знает. Наш Маяк – дело тёмное. Как из вдохновенной догадки однажды родился, так с тех пор непознанным и стоит.
– Ну так на силе неосознанного стремления смотрителя встретиться со своим двойником. Или осознанного, неважно. Факт, что когда сила смотрителя достаточно велика, Маяк горит. Фишка в том, что этим светом смотритель как бы бессознательно приманивает с Другой Стороны своего двойника, а остальные просто за компанию пользуются возможностью вернуться домой на Маяк…
– Ничего себе теория, – присвистнул Тони Куртейн. – Ничего подобного в жизни не слышал. Ты где это вычитал? Или придумал сам?
– Да куда мне такое придумать. Но я не вычитал. Сайрус так говорит. Но, кстати, почему Маяк продолжает светиться, когда вы с Тони встречаетесь, он пока что не разобрался. Говорит, может вы оба кого-то другого приманиваете. Или что-то. Например, само невозможное. Это тема, по-моему – невозможное приманить.
– Чокнусь я с тобой.
– Дело хорошее. Главное, без меня не чокнись. Мне будет очень обидно. С самого детства дружили, а в итоге, не я, а кто-то другой свёл тебя с ума.
– Можешь не беспокоиться, – заверил его Тони Куртейн. – На этот танец ты у меня в бальной книжечке записан под номером один.
– Где?!
– В бальной книжечке. В такие на балах партнёров по танцам записывали, чтобы не перепутать, какой танец когда и с кем.
– Ты серьёзно? Или на ходу сочиняешь?
– Совершенно серьёзно. Книжек читать надо больше! Были такие когда-то и у нас, и на Другой Стороне.
Нёхиси появляется передо мной не как обычно из ниоткуда, а просто вылезает из дырки в заборе – красиво жить, как известно, не запретишь.
– Держи! – говорит он, и прежде, чем я успеваю опомниться, у меня уже полные руки мелкого чёрного винограда. И во рту тоже целая гроздь.
Виноград такой душистый и сладкий, словно под южным солнцем созрел. Он всегда у нас рос, но на моей памяти в прежние годы даже после очень жаркого лета был гораздо кислей.
– Ты, что ли, – спрашиваю, – спёр в чужом саду виноград?
– Ну да, – подтверждает страшно довольный Нёхиси. – Кто-то должен был о нём позаботиться. Бедняга уже местами в изюм превращается, а его только птицы едят. При том, что есть его человеком гораздо вкуснее, чем птицей, я попробовал и так, и так.
– Я бы, – говорю, – обнял тебя сейчас за такое асоциальное поведение, да руки заняты. В руках твоя воровская добыча. Так что ходи, как наказанный, без объятий, сам виноват.
– Ты лопай давай, – ухмыляется Нёхиси. – Сначала дело, разговоры потом.
Мы идём по ночному осеннему городу, уплетаем ворованный виноград, и сейчас совершенно не имеет значения, кто мы – два человека, или два существа неизвестной природы, или не два, или не существа. Мы – глагол, ответ на вопрос «что делает?» – а не «кто?» Сбылись, есть, идём и смеёмся, дышим, слушаем, смотрим, как реальность меняется, отразившись в наших глазах. Каждый наш шаг по этой земле невозможен, тем не менее, мы существуем – такова актуальная, сиюминутная, но и вечная правда про нас.
В этот момент я настолько в согласии с миром, и мир так явственно этому рад, что у меня от счастья в глазах темнеет – такой особенной тьмой, которая ярче любого света. Короче, эффект примерно, как от нашей настойки на Бездне, только сильнее в тысячу раз. Столько счастья, пожалуй, даже в целый мир не вместилось бы, но меня особо никто не спрашивает: поздно, прокомпостировали, случилось – давай, вмещай.
– Обрати внимание на заборы, – вдруг говорит мне Нёхиси.
– А что с ними не так? – спрашиваю, кое-как вынырнув на поверхность бескрайнего тёмного моря, которым сам только что чуть не стал; то есть, стал, но всё-таки не настолько, чтобы мостовые, дома и деревья оказались на дне, под водой. Что, будем честны, только к лучшему. Я совсем не уверен, что наш город хотел бы навсегда превратиться в подводное царство, а его интересы превыше всего. Мы же здесь, а не в каком-нибудь райском саду на дальнем краю Вселенной, куда, по идее, давно могли бы завеяться, гуляем именно ради него.
– Сам не видишь? По-моему, ты винограда объелся, – смеётся Нёхиси. – Не понимаю, зачем люди из него вино делают, и так эффект будь здоров.
