Всё ясно, – мрачно резюмировал Эдо. – Это у нас, значит, мистика началась. Так себе, прямо скажем, мистика, но и на том спасибо. Уж какая смогла. Договорились, войду в Хай-Нехай пешком и с канистрой. И замотанный в одеяло, – добавил он, открыв дверь машины и осознав, что курткой в такую холодрыгу не обойдёшься. И шапка ему не поможет. И капюшон.
Ладно, что теперь делать. Взял канистру, завернулся в одеяло, как в кокон, и пошёл.
Шёл долго, по ощущениям, какую-то чёртову вечность, но и по часам получалось сорок с чем-то минут – многовато для одного километра; впрочем, об условности расстояний в горах Чёрного Севера он после этой безумной недели мог бы диссертацию написать. Никакого намёка на город, посёлок, деревню, да хоть одинокий хутор впереди по-прежнему не было. Не будь здесь настолько холодно, Эдо, пожалуй, мог бы даже обрадоваться приключению. Но на таком морозе ему от перспективы вечно брести по этой грунтовой дороге становилось нехорошо.
– Так, стоп, – сказал он вслух голосом Сайруса. И действительно остановился, спорить не стал.
По-моему, это просто ловушка, защита от незванных гостей, – продолжил Сайрус, на этот раз ограничившись скромной ролью голоса в голове. – Если бы я весь целиком тут присутствовал, определил бы точней, а наугад легко ошибиться. Но я о чём-то похожем слышал; кажется, даже читал: как дорога становится бесконечной, чтобы чужие никогда не добрались до хутора, или села. Раньше на Чёрном Севере так многие делали, разбойные были края. А в наше время, вроде, уже и не надо. Но в глухомани, куда ты забрался, всегда есть шанс напороться на любителей старины.
– Обидно, – откликнулся Эдо, поплотнее кутаясь в одеяло. – Не все старинные обычаи одинаково интересны и хороши! А ты случайно не читал и не слышал, что следует делать, чтобы выбраться из ловушки, если ты не разбойник, а совершенно безопасный для местных турист?
Не читал и не слышал, – отрезал Сайрус. И надолго умолк.
Но Эдо только обрадовался. Он уже давно понял: если Сайрус заливается оптимистическим соловьём и обещает, как сейчас всё легко и отлично получится, имеет смысл написать завещание – на всякий случай, не повредит. Зато когда Сайрус торжественно объявляет, что наступил последний скорбный трындец, это значит, что твоя проблема – вообще не проблема, потому что решение есть и очевидно всем, кроме тебя, балбеса, двойка, давай дневник. Всё-таки самые жуткие типы на свете – мёртвые бывшие педагоги. Профдеформация называется, страшная вещь.
Я ничего не знаю про эту ловушку, – Сайрусу наконец надоело тянуть драматическую паузу, и он снова заговорил. – Даже не уверен, что она вообще ловушка, может просто расстояние на дорожном указателе было написано наугад. Зато я знаю метод, который работает почти со всеми простыми ловушками. Если попался в такую, надо начинать вести себя странно. Эксцентрично. Придурковато. Как нормальные люди обычно себя не ведут. Можно, к примеру, пойти дальше на четвереньках. Или, скажем, спиной вперёд. Или прыжками, или вприпляску. Да всё равно как.
– Вприпляску – именно то, что надо, – решил Эдо. – Не догоню, так согреюсь, в буквальном смысле причём. Жалко, плеер остался в машине… ай нет, погоди, не остался! Был уверен, что в бардачок его выложил, а он в нагрудном кармане. Ну всё, живём.
Развеселился он даже прежде, чем начал плясать, потому что не питал особых иллюзий насчёт своих хореографических достижений: неоднократно видел эти самые достижения в зеркальных стёклах витрин, когда возвращался поздно ночью домой по совершенно безлюдному городу и пользуясь тем, что стесняться некого, развлекался как мог. Так что вполне представлял, как выглядит в его исполнении всякий изнутри ощущаемый ловким и элегантным прыжок. Шёл, плясал под «Рамштайн» – очень кстати сейчас оказалась традиция слушать дома музыку Другой Стороны – и смеялся в голос: извините, граждане северные жрецы, духи гор и остальные невидимые свидетели, других дионисийских мистерий у меня для вас нет!
Буквально за несколько минут так согрелся, что снял одеяло. Чуть было на радостях не выбросил его на дорогу, как ненужную, лишнюю тяжесть, большой был соблазн; он, собственно, даже бросил, но почти сразу опомнился, вернулся, поднял. И танцуя, победительно им размахивал, как огромным клетчатым флагом неизвестной, но явно всех вокруг завоевавшей страны.
«Рамштайн» тем временем сменился Бреговичем, и стало ещё смешней, потому что у Чёрного Севера на Другой Стороне Балканы, это известно всем. И Брегович в кромешной ледяной темноте, на сельской дороге, заколдованной от разбойников, которых здесь давным-давно нет, был настолько грубо, бесстыдно, вопиюще уместен, что происходящее окончательно перестало притворяться реальностью и превратилось в безумное, явно любительское кино. В чёрную, мать её, комедию, – веселился Эдо. – В очень чёрную! Но комедию всё равно.
