– Закрылись, – ответила та. – У меня в квартире остался, и вроде бы, это всё. Причём понятно, почему, к сожалению. У нас Юргис ушёл. То есть, сгинул. Совсем.
– Кто у вас сгинул?
– Ай, ну да, – спохватилась она, – ты же не знал его настоящего имени. Для тебя – Иоганн-Георг.
– Точно, вот же как его звали! – обрадовался Эдо. – А хвастался, что навсегда своё последнее имя сжёг. Хорошо, что передумал, с именем в сто раз удо…
Он осёкся на полуслове, осознав наконец смысл сказанного. Растерянно переспросил:
– Погоди, как это – «сгинул»? Куда? На кой чёрт?!
– Стефан говорит, что по делу. Вроде, должен скоро вернуться, и тогда всё станет нормально, Проходы снова откроются, хорошо заживём. Но похоже, Стефан сам не особо уверен. Не понравился мне его тон.
– Проходы Ханна-Лора, по идее, уже прямо сейчас открывает, – сказал Эдо.
– Ханна-Лора? Ты спятил? – встревожилась Кара.
– Да не особо. Не сильней, чем всегда. Просто она мне пообещала. И, вроде, сразу сюда пошла. Часа полтора назад дело было. Может, что-то успела уже…
– Она тебе обещала? – перебила его Кара. – То есть, сперва ты потребовал?!
– Да почему сразу «потребовал»? Вежливо попросил.
– А Ханна-Лора умеет открывать Проходы здесь, на Другой Стороне?
– Умеет, конечно. Какие проблемы. Как ни крути, а жреческая традиция у нас в эпоху Исчезающих Империй была о-го-го.
– Эй! – Кара рассмеялась совершенно как в старые времена. – Я с кем вообще разговариваю? Из какой тёмной пещеры ты вылез, чокнутый древний жрец? И куда подевал моего приятеля Эдо Ланга? Надеюсь, не укокошил, а всего лишь спёр у него телефон?
– Вот ты смеёшься, – вздохнул Эдо, – а мне в последнее время всё чаще кажется, что таки да, укокошил. Но я стараюсь придерживаться более оптимистической версии: просто связал по рукам и ногам и запер в подвале. Или даже в той тёмной пещере, откуда вылез я сам.
Поговорив с Карой, Эдо решил зайти к Тони, расспросить Стефана, или хотя бы просто на него посмотреть, убедиться, что он в порядке, в смысле, сияет, как прежде сиял, это самое главное, остальное как-нибудь да уладится, это же Стефан, на нём здесь всё держится, он великий шаман. И Тони, и его двойника тоже не помешает увидеть своими глазами, всем телом почувствовать – вот они, не мерещатся, есть. И тогда – по крайней мере, он на это надеялся – наконец станет ясно, что ему теперь делать. По идее, я же очень полезный, – думал Эдо. – Столько хрен знает чего могу. Надо только сообразить, с чего начинать, а потом само понесётся. Ну вот, приду в этот их дискретный кабак, сяду там в кресло, выпью рюмку райской настойки на какой-нибудь летней ночи, съем котлету и сразу соображу.
Кара сказала, что пару часов назад Тонино кафе размещалось в закрытом бюро переводов на улице Басанавичюса. То есть, в кои-то веки можно не рыскать по городу в надежде случайно на них напороться, а просто пойти туда. Отсюда пешком минут двадцать, – прикинул Эдо. – Правда, почти всю дорогу в гору; ладно, значит, будем считать, полчаса.
Начертил в воздухе Кирин знак Возвышения – для всего мира сразу, но в первую очередь всё-таки для себя, в надежде, что это поможет делать всё правильно даже действуя наобум, наугад. Быть полезным; ладно, хотя бы уместным, на худой конец, просто не навредить. Вложил в этот жест столько силы, что даже в глазах потемнело; подумал без особой уверенности: ну, это же, наверное, хорошо?
Достал из кармана плеер, чтобы шлось веселее; почти не удивился, что услышал музыку прежде, чем сунул наушники в уши: на фоне всего остального, что с ним в последнее время творилось, это было вполне нормально, подумаешь, причина и следствие поменялись местами, вот уж чудо так чудо, упасть и не встать.
Но в последний момент опомнился, буквально силой себя одёрнул – стоп, погоди, музыка не в плеере, а снаружи. Где-то здесь, поблизости. Офигеть: сумерки на Другой Стороне, опустевший город, сырой осенний туман и труба.
Труба!
Он сперва пошёл, а потом побежал, уже совершенно не сомневаясь, чья это труба – чтобы я Цвету, единственную, неповторимую, с кем-нибудь перепутал?! Да ладно, не настолько я плох.
Цвета стояла под мостом Короля Миндовга. Заметила его, когда подошёл совсем близко, просияла, но не перестала играть. Эдо встал рядом с ней, прислонился спиной к опоре моста, закрыл глаза, чтобы быть не только здесь, а везде сразу. И даже, в каком-то смысле, нигде. Когда пьеса закончилась, и труба замолчала, сказал:
– Ты – чудо. Взяла и случилась. Самый добрый на свете знак.
Поначалу дела шли шикарно, гораздо круче, чем представлял, соглашаясь на эту безумную авантюру. Зная себя, заранее был уверен, что станет люто тосковать по своей развесёлой жизни, по Нёхиси, Стефану, Тони и всем остальным. Но оказалось, то, чем он стал, тосковать не умеет. Не встроена в демонический организм тоска.
Он конечно хотел быть рядом с друзьями, отражаться в них, накрывать своей тенью, опираться на их достоверность, распалять своим тёмным пламенем, согреваться общим теплом, но желание это только желание, на тоску оно совсем не похоже. Хотеть – хорошо.
