В повести «Зеленая кобылка» писатель рассказал о своем детстве, о том, как жили рабочие семьи на старых уральских заводах. Эту жизнь он хорошо знал. Его прадед, дед и отец были рабочими-медеплавильщиками.
Эту книгу написал Павел Петрович Бажов. Он родился на Урале и прожил там всю свою жизнь.
Павел Петрович горячо любил и прекрасно знал родной край, и все свои произведения он посвятил Уралу, уральским людям.
Многие из вас, вероятно, читали замечательную книгу «Малахитовая шкатулка»: чудесные поэтические сказы о Хозяйке Медной горы, о Серебряном Копытце, о Голубой змейке, о Золотом Волосе.
В повести «Зеленая кобылка» писатель рассказал о своем детстве, о том, как жили рабочие семьи на старых уральских заводах. Эту жизнь он хорошо знал. Его прадед, дед и отец были рабочими-медеплавильщиками.
В то лето, 1889 года, мы усердно занимались рыбной ловлей. Только это уж была не забава, как раньше. Ведь мы не маленькие! Каждому шел десятый год, все трое перешли в третье, последнее, отделение заводской школы и стали звать друг друга на «ша»: Петьша, Кольша, Егорша, как работавшие на заводе подростки. Пора было помогать чем-то семье. И вот мы сидели утрами на окуневых местах, вечерами выискивали ершей, в полдень охотились за чебаками. Наши семейные нередко хвалили за это.
— По рыбу в люди не ходим, свой рыболов вырос, — скажет при тебе мать.
Иной раз отец одобрит:
— Хоть мелконька рыбка, а все — ушка!
Понятно, что такие разговоры подбадривали нас, но все-таки тут было что-то вроде шутки: говорят, а сами посмеиваются.
Вот бы так наудить, чтобы не смеялись! С полведра бы окуней, да все крупных! Либо ершей-четвертовиков!
— Давай, ребята, сходим на Вершинки, — предложил вечером Петька. — Вот бы половили! Там, сказывают, всегда клев. Сходим завтра?
— Не отпустят, поди, одних-то.
— Это уж так точно, не отпустят, — согласился Петька. — А мы так…
— Отлупят тогда.
— Не отлупят. Мы скажем, будто на Пески пошли либо к Перевозной на целый день, а сами туда…
— Наскочишь на кого на перевозе-то… Мало ли наших на Вершинки бегают. Яшку-то Лесину забыл? — сказал Колюшка.
— А мы трактом[1].
— Далеко так-то.
— Десять-то верст далеко? Ты маленький, что ли? Не дойдешь?
— Ну-ка, ладно нето, — согласился Колюшка. — Червей надо накопать, а завтра пораньше пойдем. Не проспим?
— У нас Гриньша в утренней смене. Разбудит меня, — успокоил Петька.
Вершинки — это завод на той же речке Горянке, на которой жили и мы. Поселок при заводе был маленький, а пруд гораздо больше нашего, горянского. О рыбалке на этом пруду мы давно думали. Мешало одно — не отпускали. По зимней дороге до Вершинок считалось меньше пяти верст. Летом пешие рабочие ходили через Перевозную гору, от нее переплывали пруд на лодках или пароме и выходили на зимник[2]. Этот путь был немногим больше пяти верст. Но ездить так было нельзя: хлопотливо с перевозом и очень крутой спуск с Перевозной горы. Ездили трактом вдоль пруда. Эта дорога была много длиннее. По ней до Вершинок считалось больше десяти верст. Выбрали мы эту длинную дорогу потому, что тут не ждали встретить никого из знакомых взрослых. К тому же на перевозе у нас был враг — угрюмый старик перевозчик Яша Лесина. Раз как-то мы угнали у него лодку, так еле улепетнули. Вдогонку еще сколько орал:
— Я вас, мошенников! Поймаю, так оборву головы-то! Тому вон чернышу большеголовому первому!
Колюшка потом, правда, говорил:
— Ну, этак он всем ребятам грозит. Где ему всех упомнить, кто лодку угонит.
Мы с Петькой, однако, побаивались:
— А вдруг узнает! Не зря же он про Петькину голову кричал. Заметил, видно.
Уйти из дому на целый день с удочками было просто. Сказались, что пошли до вечера на Пески, а то и к Перевозной горе. В ответ каждый получил строгий наказ:
— Гляди, чтобы к потемкам домой! Слышал?
Открыто взяли по хорошему ломтю хлеба да по такому же тайком. Каждый не забыл по щепотке соли и нащипал в огороде лукового пера. Червянки были полны, и удочки приготовлены с вечера. Сначала шли хорошо. Было еще рано, хотя уже становилось жарко.
На пятой версте от Горянки есть участок Красик. Тут был когда-то железный рудник, потом около этого места мыли золото, а теперь по красноватому каменистому грунту весело журчали мелкие ручейки. Живая струя в жаркий день кого не остановит! Стали мы собирать разноцветные галечки. Потом кто-то сказал:
— Ребята, а вдруг тут самородок?
— А что ты думаешь — бывает. Поверху находят.
— Вот бы нам! А? Это бы так точно, — сказал Петька.
— Хоть бы маленький!
— Я бы первым делом жерличных шнурков[3] купил. На шестьдесят бы копеек! Три клубка.
— Найди сперва!
Самородок, конечно, не нашли, но по ручьям спустились к пруду, который в этом месте близко подходил к дороге. Как тут не выкупаться! И место как нельзя лучше.
После купанья стали осматривать свои запасы. У каждого было по два ломтя хлеба, по щепотке соли и по пучку лукового пера. До спасова дня[4] нам запрещалось рвать лук с головками, но у Петьки все-таки оказалось три луковицы, у меня — две. По поводу моих ломтей Петька заметил:
— Тебе, Егорша, видно, бабушка резала? Ишь какие толстенные.
