В отечественной литературе книга эта – не только большое лирическое, но и историческое событие: стихи, десятилетиями ходившие «в списках», читавшиеся наизусть, передававшиеся из уст в уста и из сердца в сердце, перекладывавшиеся на музыку и в отрывках гулявшие по Интернету, наконец обрели авторство и оказались принадлежащими… Евгению Клюеву – знаменитому, особенно в последние годы, своими романами «Между двух стульев», «Книга теней», «Давайте напишем что-нибудь», сказками «на всякий случай» и виртуозными переводами произведений Эдварда Лира. У читателей впервые появляется возможность взять в руки печатное издание стихов этого «позднеклассического поэта», как в своё время отзывался о нём Д. С. Лихачев.
Имя – так сказать, бремя… или же вымя,
что до фамилии с отчеством – тут увы:
те, что имели место, заменены другими,
выдуманными однажды из головы,
под настроенье: и всё-то под настроенье -
без настроенья строенья не возвести.
В общем, всё – липа, туфта, щебёнка, каменья…
почему-то не выброшенные по пути.
Помню над колыбелью весёлую фею-с…
с именем, значит, в руках – говорит, возьми.
Впрочем, не отзывался и не отзываюсь -
просто с тех пор неправильно называюсь
всякими обстоятельными людьми.
В имени – вымени – нет никакого проку:
выменял как-то на склянку пустую и на
не подошедшую к ней красивую пробку -
вот таковы и есть они, имена!
Надо бы – на солдатика или монетку,
но ни того, ни другого никто не давал,
дали воздушный шарик, да не удержал за нитку -
полный облом получился, полный обвал.
Стало быть, кто ты, и чей ты, и прочие трали-вали -
стоят недорого, и ничего в них нет.
Может, и хорошо бы, если бы меня звали…
но не зовут – никуда, уже много лет.
Ну, а тогда – Бог с вами, а также с нами,
во вторсырье сдаётся наш гордый «Варяг».
За исключеньем, конечно, того, если имя – знамя…
только вот с этим тут как-то совсем напряг.
Видимо, возраст преклонный – птичка в летах.
Или же непреклонный… но это я так,
это я так – из некоего пижонства:
на воду, значит, не дул, но и не обжёгся,
то есть не то чтобы там уж… совсем простак!
Но это я так.
Возраст, когда на картине «Вечный покой»
видишь не реку, а только что за рекой,
и когда, в сотый раз перечитывая «Одиссею»,
вдруг говоришь себе: кажется, я лысею,
и Пенелопина верность – такой пустяк!
Но это я так.
Возраст, когда на признанье тебе в любви
ты уличаешь в глупости визави
и, приходя на свидание, вместо астры
даришь вдруг том с монологами Заратустры,
в астре внезапно увидев намёк на брак.
Но это я так.
Возраст, когда на показ парада планет
ты отзываешься вдруг громогласным нет
и когда народному шествию ты, затворник,
предпочитаешь судоку и свежий творог
или творог… с удареньем на двух местах.
Но это я так.
Возраст, когда конфеткою из дерьма
не обмануть: ах, детка, скушай сама,
и когда в ответ на слова: «Я о Вас наслышан», -
выбегаешь в сени к своим навострённым лыжам,
пуще жизни и смерти боясь лобовых атак.
Но это я так.
Возраст, когда и возраст уже не возраст,
а только небо – небо в высоких звёздах,
а только море – море в тарелке супа,
где утонуть бы – только, наверно, глупо:
вытащат всё равно… ведь у них черпак!
Но это я так.
Ох, не смешите, пожалуйста: я с бородою,
а борода бывает вы знаете у кого.
Я от неё, конечно, не молодею,
но насчёт пола… выгляжу стилево.
Если же кроме шуток, то, кроме шуток,
нету у нас ничего – разве печка на колесе,
ибо весь мир наш весёлый безалаберно шаток,
и ужасно мы в нём разнополые все.
Пол на поле, значит, и полом же погоняет -
и полами размахивают пальто!
Так что, если пробки перегорают и огня нет,
очень трудно диагностировать, кто есть кто.
Говорят: мужчина, а он алкоголик,
или женщина, а она трезва… -
вместо крестика иногда приходится ставить нолик
или вписывать какие-нибудь слова:
скажем, пол – «растительный», или, напротив,
он «геометрический», как узор…
впрочем, можно жизнь прожить – вообще не увидев
половины полов в упор!
Но на всякий случай я с бородою,
а борода бывает вы знаете у кого -
и от этого выгляжу под стать чародею,
то есть бороду использую целево
и брожу по свету – бородатым, весёлым,
извлекая из воздуха за сюрпризом сюрприз,
и кичусь перед всеми своим редкостным полом,
хоть ты тут застрелись!
А когда вечерами возвращаюсь по шпалам,
то задумываюсь – правда, далеко не всегда,
для чего нам пол и что будет с полом
в тех краях, откуда светит звезда.
Тут всё захламлено и слишком много сложностей,
тут всё обломки и осколки, воют волки,
и магазин национальных принадлежностей,
и переполненные полки,
и непонятно, где у нас дневная выручка,
и сдача кончилась, и касса не фурычит,
и продавщица – хоть и западная выучка -
всё время врёт и только голову морочит.
Вчера татары прискакали на конях
и ускакали, увезя с собой коньяк,
а нынче утром два потомка Меровингов
сгрузили прямо магазина посреди
пятнадцать ящиков картонных бумерангов -
теперь их пруд пруди.
Да, персы некие уже давным-давно
свалили здесь не то сукно, не то рядно,
а греки – груду износившихся шезлонгов,
и слитки золота, и прочее руно.
Тут всё запущенно, пыль толщиною с палец,
и света нет, и на корню засох товар,
часы с кукушкою сто лет как надорвались,
кукушка сдохла, и кукует самовар.
Камин дымит, но до камина нету дела
ни продавщице, что внезапно охладела
тут ко всему, то есть ко всей этой фигне,
ни уж тем паче мне.
Я ненадолго тут: взглянуть, и удивиться,
и усмехнуться (дескать, вот ведь старый хлам),
и безмятежными очами очевидца
пошарить – в общем-то, лениво – по углам,
и, рассмеявшись, дать отсюда стрекача,
под роем стрел из басурманских луков горбясь.
Я кто… да тот, кто весь в бегах и чья
национальность неразборчива, как подпись.
Такое вот положение, что как бы и… нет,
а было когда-то – да, но прошло без следа,
