– Ни в коем случае. Мы бы померли от вечной какофонии других мыслей. Хоть мы и будем единым целым, мелкие потребности у всех свои. Я буду слышать, даже если какой-нибудь зелёный Джордж в Англии какать пойдёт. Оно мне надо?
Я покатываюсь со смеху. Володька улыбается.
– Так значит, грушевый? – уточняет он.
– Ага, – киваю.
До разрушения моего мира остаются считанные минуты.
Звонит телефон.
Володька не успевает и до двери дойти. Как странно. Кто может позвонить мне сюда, кроме Володьки? Номер мне неизвестен.
Я включаю связь и слышу голос дедушки. Его тон уже пугает меня. Он плачет. Не просто плачет, а рыдает взахлёб. А потом говорит эти слова:
– Никитушка, мамка твоя умерла.
Это странное чувство. Эта гадская гнусная надежда, которая до последнего верила в моё спасение, когда я дрейфовал на Круге. Если бы не она, люди принимали бы новости как данное, но из-за этой поганой тётки, любящей умирать в полном одиночестве, мы отказываемся верить даже в самые явные факты. И где-то на подкорке сознания я всё ещё думаю, что здесь какая-то неправда. Жестокий розыгрыш дедушки, ошибка в информации.
– Чего? – Я начинаю задыхаться. Володька застывает у двери. Его лицо бледнеет. Губы поджимаются.
– Молния в столб ударила, – захлёбывается дед, что я едва различаю его слова. – Актовый зал весь загорелся. Детишек она спасала, а сама сгорела.
Я плачу, и не могу ничего ответить. Всхлипы перекрывают слова.
– Возвращайся домой, Никитушка.
– Я… еду… – еле выдавливаю я, и разговор прерывается.
Я стою посреди чердачной комнаты, на вытянутой руке телефон, ноги дрожат. Я просто плачу. Рыдаю. Ничего нет, ни Володьки, не чердака, ни этой планеты. Может, я всё ещё в море, умираю и теперь брежу этими видениями? В голове пустота, лишь огромное горе, съевшее все мысли.
Володька медленно подходит ко мне. Я вижу слёзы на его щеках. Он уже понял, что моя мама умерла? Или плачет потому, что моя печаль передаётся ему? Братишка обнимает меня.
Братишка?
Я сжимаю губы и отталкиваю Володьку.
– Что??? Это??? Такое??? – мой крик срывается на визг.
– Я… мне жалко… – тихо произносит Володька.
– Разве молния – не явление Природы??? – кричу я. – Почему она так делает??? Я – её ребёнок, а она… Каштан говорил, что если бы люди могли слышать, они предупредили бы кораблекрушение и не послали бы яхту в море!!! Почему я не услышал приближение грозы??? Почему молния ударила??? Почему Природа позволила этому случиться???
– Если это произошло, – заикается Володька. – Значит…
– О нееееет, – я подскакиваю к Володьке, хватаю его за ворот рубашки и заношу кулак с сотовым телефоном. – Если ты скажешь, что так было нужно Природе, я клянусь, я сломаю тебе нос! – ненавистно шиплю. Сущность Володьки бьётся в страхе. Он растерян. Он не знает что сказать. – Я буду бить тебя, пока не убью! – угрожаю я. – Чего молчишь???
– Боюсь, – честно произносит Володька.
Я борюсь с жутким желанием ударить его. Но потом отпускаю, поднимаю голову и кричу. Я хочу, чтобы меня услышала Природа, услышал весь Космос. И поняли, как я их ненавижу.
А через секунду я снова возвращаюсь в этот мир. Тот же чердак, Володька, сжавшийся у стены в комочек, тусклая лампа под потолком, поделка…
Я хватаю Володькину миниатюру за угол и с рёвом толкаю в сторону. Маленький склон летит на пол, деревья разлетаются, пластилиновые холмы рушатся. Я слышу полный пустоты крик Володьки. Пусть он теперь тоже знает, что такое смерть. Хотя никакая разрушенная поделка не сравнится с моим горем.
Я вижу безнадёжный взгляд Володьки, прикованный к разрушенной поделке, слышу его желание умереть, но уже несусь к двери, слетаю по ступенькам, чуть не сбивая с ног удивлённую тётю Свету.
Обратная дорога запоминается мне серым пятном и пустотой в голове. Велосипед я бросаю на газон и влетаю в дом. Я всё это время не перестаю плакать. На кухне меня встречают дед и бабушка. Тоже плачут. Завидев меня, бабушка бросается и обнимает. Я едва успеваю снять кепку и бросить на бензопилу у двери.
– Никитушка. Никитушка. Никитушка, – только и говорит она. И наши рыдания сливаются в унисон.
– Это может быть ошибкой? – спрашиваю я.
– Нет, – отвечает дед пустым голосом из глубины кухни. – Там много народу полегло. И дети. И твоя мамка. Крышей горящей накрыло.
Бабушка отпускает меня, садится рядом на стул и начинает выть новую панихиду. А дедушка смотрит в пустоту и бурчит:
– Как же это несправедливо, когда дети уходят вперёд меня. Уж лучше бы Бог меня забрал. Это же… Это вот такая твоя Природа жестокая, Никитушка.
Я чувствую себя самым виноватым человеком на земле, и снова плачу, оглядываясь по сторонам, будто ищу поддержку. А потом мой взгляд падает на бензопилу слева, и плач внезапно прерывается.
Если в первом акте появляется ружьё, в последнем оно должно выстрелить.
– Я знаю, кто убил мою маму! – выпаливаю я, и дедушка растерянно смотрит в мою сторону. – Он! – я тычу в окно на ствол Каштана. – Ты должен его спилить!
– Никитушка… – начинает дедушка, но я его перебиваю:
– Немедленно!!!
Мои глаза горят, руки крепко сжимаются в кулаки. Вся сущность сияет ненавистью.
