Землепроходцы полностью

Здешние казаки недовольны тем, что он задерживает им выплату жалованья, но пусть они и не рассчитывают получить его до тех пор, пока он не увидит, что служба их приносит толк. Седьмой год уж сидят казаки на кам­чадальской земле, а до сих пор больше половины ино­земческих стойбищ не объясачено. На некоторых реках Камчатского носа казаки вообще не бывали ни разу, торчат больше по острогам.

В тот день, когда Траурнихт сообщил Атласову, что государь велел выпустить его из тюрьмы, он сумел вы­тянуть из воеводы кое-что и о причинах этой милости.

Война со шведами по-прежнему развивалась для го­сударевых войск малоуспешно. На формирование все но­вых и новых полков, на создание мощной артиллерии и грозного флота Петру требовалось все больше денег. Го­сударь создал целое ведомство, которое занималось из­мышлением все новых и новых налогов. Однако по-прежнему одной из главнейших статей дохода оставался пушной ясак, собираемый с лесных племен необозримой Сибири. Узнав, что поступление пушнины в Сибирский приказ продолжает падать, Петр освирепел, наговорил судье приказа Виниусу немало грозных слов и, будучи цепок памятью, вспомнил о Камчатке, о казаке, который привез весть о приведении под государеву руку богатой соболем новой земли. «Где тот казак? Где те соболи? С кого спустить шкуру?» — вопрошал Петр старого вер­ного служаку Виниуса, занося над ним тяжелую трость. Виниус порядком струхнул и стал объяснять, что казак учинил разбой и потому сидит теперь в тюрьме. Узнав, в чем заключался разбой, государь решил, что купец, у которого казаки разбили дощаник, с того убытку не разо­рится, тогда как его, государя, казне от суда над тем казаком чистый урон, а посему надлежит Атласова вы­пустить, дабы вину свою избывал не бесполезным для государя сидением в тюрьме, но высылкой с Камчатки такого числа соболей, какое добыть великим радением можно. А если число соболей с Камчатки не станет рас­ти, тогда велеть того Атласова повесить за старый раз­бой.

Бунт коряков и камчадалов на Аваче помешал Атла­сову сразу разослать отряды сборщиков ясака по мно­гим рекам. Но после подавления этого бунта — на Ава­чу отправлено семьдесят человек, и они управятся с бун­товщиками быстро — он заставит казаков как следует размять обленившиеся ноги. По всем рекам двинутся от­ряды, в ясачные книги будут занесены сотни и сотни плательщиков, и соболиные сборы увеличатся вдвое, втрое.

Камчатка — это его земля! Он пролил здесь свою кровь, она, эта земля, отобрала у него друга Потапа Се­рюкова. Он заставит эту землю покориться ему до кон­ца. А там — очередь за другими землями, за теми, кото­рые лежат в море неподалеку от Камчатского носа. Он пройдет теми землями до границ Узакинского — или, иначе, Японского — царства, ибо он чувствует, что начи­нает новую жизнь и в новой этой жизни добудет еще се­бе почестей и славы.

Солнечный, благодатный июль наливал грузным со­ком растительность в окрестностях Верхнекамчатска, листва на тополях, черемухе и старых ивах словно за­плывала зеленым жиром, травы клонились от собствен­ной тяжести, а царь камчатских трав, медвежий корень, поднялся к этой поре так высоко, что до макушки его впору было дотянуться только копьем.

Пользуясь выпавшим на его долю по прихоти Атла­сова бездельем, Иван Козыревский целыми днями бро­дил в окрестностях острога, среди зарослей шиповника и шеломайника, жимолости и голубики. Он лакомился медовыми ягодами княженики, которая была по величи­не и цвету похожа на морошку, а по вкусу не уступала землянике, голова его кружилась от терпких запахов земли, зелени и зреющих ягод, все тело его, казалось, было налито солнцем и светом — и он был бы вполне счастлив, если бы не смутная тревога, точившая, словно дурной червь, его душу.

Откуда шла эта тревога, он не понимал и сам. Пред­чувствие неведомой беды сгущалось над его головой; и когда однажды во сне увидел он Завину, тянущую к не­му из пламени руки и исходящую криком, поверилось ему на миг, что с Завиной что-то произошло. И хотя раз­ум подсказывал ему, что ничего плохого произойти с нею не могло — стены Большерецка надежно укрывали ее от всех опасностей, и Ярыгин вступится за нее, если ее кто-то попытается обидеть, — однако после этого сна тревога совсем измучила его.

Петр, заметив беспокойство брата, однажды позвал его поохотиться на гусей.

Отправляясь на промысел, Петр не взял с собой ниче­го, кроме неизвестно чем набитой котомки да сумы с едой.

— А ружье? — напомнил Иван. — Хоть здешняя дичь и непугана, однако палкой ее с берега не убьешь. Или мы будем гоняться за гусями на лодке?

— Обойдемся и без ружей, и без лодки, — загадочно ответил Петр, чему-то улыбаясь.