— Государь ценит купцов, а не насильников и разбойников, — прервал его Соколов. — Не пользуйся именем государя ради корысти своей. Вот мое решение. Половину товаров, что у вас в амбарах, я отписываю на государя. Как только установится мир с инородцами, прикажу развезти товары по стойбищам. Чтоб долги ваши покрыть. Не хватит — добавлю из государевой подарочной казны. А теперь — клади ключи на стол от амбаров!
— Клю-у-учи?! — захохотал Щипицын. — Да кто ж тебе позволит нашим добром распоряжаться? На то и сам воевода решиться не мог бы. Аль ты разбоем надумал заняться? Мы ведь и до государя дойти можем. Он-то нас выслушает! Не миновать тебе тогда пытошных расспросов, пошто государевых торговых людей грабил.
— А ты мне не грози! — спокойно сказал Соколов. — Не только перед воеводой, и перед самим государем ответ держать я не боюсь. Как сказал — так и будет. Ключи на стол.
Увидев, что Соколов не шутит, промышленные впали в ярость.
— На-кася, выкуси наши ключи! — закричал рябой промышленный. — Можешь голову снять, а ключи не дадим!
— Не дадим! Грабеж! Глядите на этого басурмана треклятого! — загалдели в ярости промышленные, обступая Соколова.
Соколов подал знак, и в избу, гремя прикладами пищалей, вошли несколько казаков.
Промышленные отпрянули от стола к лавкам.
— Вот что, купцы-молодцы! — повысил голос Соколов. — Я ведь вас не шутки шутить звал. В тайге — бунт. Вина — ваша. Тут мне пытошными расспросами кто-то грозил. Будут вам такие расспросы. Сегодня же прикажу дыбу строить. Тогда прояснеет, кто сколько наворовал. Сдается мне, что придется забрать не только половину, а и все ваши товары. Ну, если кое-кто после дыбы богу душу отдаст — дело не мое. Сами напросились.
Невнятно бормоча проклятия, промышленные кидали ключи на стол начальника острога.
Целый день перетаскивали казаки товары из амбаров провинившихся промышленных в склад с государевой подарочной казной.
Уладив дела с промышленными, Соколов с особой тревогой ждал вестей из тайги. Скоро стали прибывать первые сплотки леса. Лес громоздился в штабелях у стен острога, часть его Соколов приказал сплавить вниз, к устью Охоты. Здесь, в лимане, образованном при впадении в море Охоты и Кухтуя, на берегу тихой заводи, и решено было закладывать верфь. Тут строились высокие козлы для пилки бревен, длинные навесы на столбах для сушки леса, чаны для запарки брусьев остова судна, жилые постройки, склад и баня.
В остроге также целыми днями стучали топоры. Две большие казармы, вдвинувшись в палисад, открыли узкие бойницы в сторону леса. Всю эту стену крепости теперь сплошь составляли поставленные впритык друг к другу постройки.
Вечерний отлив отступал все дальше. Отливная полоса светилась влажным синеватым блеском, словно гладкий круп лошади, которую заботливо выскреб хозяин. Над зыбучей белой бахромой пятившегося прибоя хищно кричали чайки. То одна из них, то другая кидалась на волну и взмывала вверх с серебристой добычей в клюве.
Вот уже вторую неделю стояла небывалая для этих мест теплынь. Даже вечером можно было ходить в одной рубахе. Ветер с моря не успевал за ночь остудить землю.
Однако теплые дни не радовали Соколова. Тревожное положение в тайге не давало ему покоя.
Время от времени он вглядывался в синюю суетную даль моря и вздыхал. Близко ли, далеко ли от этих берегов выступала из морских пучин Камчатка, никто не знал. Слышал он, что года три назад охотский приказчик Гуторов попытался этим путем пробиться на Камчатку, но море выбросило его дощаники на берег и разбило в щепки. У Гуторова не было большого судна — это верно. Ныне строится крепкая посудина, подобная тем лодиям, на каких архангелогородцы хаживали в Мезень, Пусторецкий острог и на Новую Землю. Но там море проведывали веками, от земли к земле пробирались ощупью. Немало мореходов в тех краях пошло на дно, покуда удалось выпытать море. А здесь они первые. Не то что плыть, подумать — и то страшно!
За Чертовой коргой, названной так по той причине, что эхо человеческого голоса здесь подолгу металось среди каменных скал высокого мыса, навевая думы о нечистой силе, навстречу Соколову, вспугнув чаек, вышел человек. Он появился из-за поворота так неожиданно, что Соколов вздрогнул.
— Фу, леший тебя побери, напугал ты меня, — облегченно рассмеялся он, узнав морехода Треску. — Откуда ты взялся тут?
Треска, давно не стриженный, в измазанной донельзя холщовой рубахе и грязных портах, оскалился до ушей.
— С морем эвот гуторю!
— Ну и как оно?
— А ничего, — тряхнул светлым чубом Треска. Разлохматив пятерней голову и курчавую бороду, чтобы вытряхнуть из волос песок, он прижмурил круглые зеленоватые, как у кота, глаза и хмыкнул:
— Море как море. Куча воды. Пообомнем ему бока.
— Ты аль на пузе перед ним ползал? От порток до ушей весь извозился.
Треска смущенно переступил босыми ногами, однако ответил серьезно:
