Накануне прошел референдум о независимости Алжира, за которую проголосовали 99,72 % граждан. Повсюду, куда ни глянь, французы торопливо запихивали вещи в легковушки или загружали фургоны; взмыленные отцы семейств привязывали чемоданы к крышам машин, матери собирали все, что можно было втиснуть в салон, и раздавали оплеухи детишкам, желавшим взять с собой игрушки, малыши плакали, матери кричали. Багажники ломились от вещей, беглецы бросали ящики, чемоданы и мебель на тротуарах. Время от времени вдали раздавалась пулеметная очередь или где-то совсем рядом звучал сухой, как щелканье кнута, одиночный выстрел, и люди озирались, пытаясь понять, кто получил пулю, где работает пулемет. Потом наступало страшное молчание, мертвая тишина сковывала пешеходов, когда по сточной канаве струилась кровь. Люди в ужасе поднимали головы, вглядывались в окна с закрытыми ставнями, прятались за опорами аркад, высматривая притаившегося стрелка. На углу улиц Баб-Азун и Литре в темной луже лежал человек лицом вниз, рядом с подвернутой ногой валялся красный кожаный чемоданчик; редкие прохожие спешили обойти труп; улицы опустели.
Франк спустился к морю, увидел порт – единственное оживленное место в городе. Тысячи французов с чемоданами в руках теснились на набережной, спеша сесть на пассажирские или грузовые пароходы; одни уже поднимались по сходням, другие, растерянные или подавленные, ждали на причалах; нескончаемая очередь выстроилась перед двумя павильонами, где выдавали еду и посадочные билеты. В толпе ходили слухи, что ждать придется много дней, а пока арабы в любой момент могут напасть и устроить всеобщую резню. Мужчины пытались успокоить перепуганных женщин. Через толпу парами проходили легионеры с автоматами, их появление хоть немного утихомиривало взбудораженных людей. Рядом с Булонской набережной Франк увидел человека лет сорока, который заталкивал в море свой вездеход; наконец машина погрузилась в воду, но лишь наполовину, – у берега уже скопились десятки брошенных легковушек. Другой автовладелец ожесточенно торговался с кабилом за свой «Москвич-403» и уступил его за двести сорок пять франков.
Еще четыре дня до конца света.
Франк прошел через весь город, он напомнил ему Ниццу, только здесь царила дикая паника. «Мустафа» оказалась городом в городе, это была самая большая больница на африканском континенте: две дюжины корпусов плюс хозяйственные постройки занимали пятнадцать гектаров. Из полутора тысяч врачей и другого медперсонала здесь осталось меньше сотни, остальные сбежали; приемный покой в центральном холле не работал; больные и здоровые в страхе ждали, когда за ними придут. «Зеленые береты» внесли на носилках раненую женщину, в крови, без сознания, и потребовали от какого-то интерна, чтобы он ею занялся. Тот взглянул на нее и сказал:
– Я кардиолог и ничего не понимаю в ранениях, ее нужно бы доставить в ортопедию, это здание в дальнем конце центральной аллеи, но оперировать некому, у нас не осталось ни одного хирурга. Лучше всего отвезти ее в «Майо».
– Это невозможно, – ответил один из легионеров, – там военный госпиталь, гражданских они не принимают, разве только действующих чиновников.
Услышав это, Франк вычеркнул «Майо» из своего списка, сверился с планом, прошел по аллее, обсаженной бирючиной и мощными эвкалиптами в цвету, и наконец добрался до роддома, расположенного на трех уровнях, в окружении пышной растительности. Приемное отделение пустовало, посты на первом этаже тоже; выше некоторые палаты были заняты; из служебного помещения вышла, толкая перед собой тележку, медсестра с измученным лицом. Франк спросил ее, к кому можно обратиться за информацией.
– Не к кому, нас тут осталось трое на все отделение. Нет ни кислородных баллонов, ни меркурохрома. Врачи все уехали, остался только директор да студенты-практиканты.
Франк показал ей фотографию Джамили.
– Может, вам знакомо это лицо? Она моя жена и должна была родить, но я ее потерял. Помогите мне, очень вас прошу.
Сестра внимательно рассмотрела снимок, то поднося его к глазам, то отодвигая.
– Нет, очень сожалею, но не знаю такой.
Весь день Франк бродил по больничному комплексу, показывая фотографию каждому посетителю и пациенту, медперсоналу и административным работникам, французам и алжирцам, хирургу, вышедшему из операционной, уборщику, санитарам, и с удивлением отмечал, как внимательно все они разглядывали снимок, словно исчезновение этой женщины касалось их лично; и каждый находил для него сочувственные или ободряющие слова. Только сейчас он узнал, что пропали тысячи людей, что их никогда уже не найдут, а многие говорили, что лучше и не находить, меньше знаешь – крепче спишь.
Да, наверно, так было лучше.
