– Ну, а теперь поговорим о деньгах, – резко сказала женщина.
Но Ван Лун колебался. Он не мог свободно говорить в присутствии господина, и это сейчас же заметила женщина, как и все другое. Она все замечала и понимала раньше, чем были произнесены слова, и визгливо крикнула старику:
– Ну, убирайся отсюда!
И престарелый господин ушел, не прекословя, волоча ноги и кашляя: старые бархатные туфли шлепали на ходу, то и дело соскакивая с его пяток. И Ван Лун, оставшись наедине с этой женщиной, не знал, что ему говорить и делать. Его изумляла стоявшая кругом тишина. Он заглянул на соседний двор, и там тоже не было ни души. По всему двору были разбросаны кучи мусора и грязи, валялась солома, ветви бамбука, сухие сосновые иглы и засохшие стебли цветов, и видно было, что уже давно никто не брался за метлу и не подметал двора.
– Ну, деревянная голова! – сказала женщина так визгливо, что Ван Лун подпрыгнул при звуке ее голоса: так был он визглив и резок. – В чем твое дело? Если у тебя есть деньги, покажи их!
– Нет, – ответил Ван Лун осторожно, – я не говорил, что у меня есть деньги. У меня есть дело.
– Дело, – значит, и деньги, – отвечала женщина. – Деньги или идут в дом, или уходят из дому, а в этом доме нет денег и нечего отдавать.
– Да, но я не могу говорить с женщиной, – возразил Ван Лун смиренно.
Он совсем запутался, и не мог ничего понять, и все еще в изумлении озирался по сторонам.
– Ну а почему бы и нет? – сердито ответила женщина. И вдруг она закричала на него: – Разве ты не слышал, дурак, что здесь больше никого нет?
Ван Лун смотрел на нее пристально и неуверенно, и женщина снова закричала:
– Я и старый господин. Больше нет никого!
– Где же они? – спросил Ван Лун растерянно, сам не понимая, что говорит.
– Старая госпожа умерла, – ответила женщина. – Разве ты не слышал в городе, что наш дом ограбили бандиты и унесли все, что хотели: и добро, и рабынь? И они подвесили старого господина за большие пальцы, а старую госпожу привязали к стулу и заткнули ей рот, а все остальные убежали. Но я осталась. Я спряталась в наполовину высохшем колодце под деревянной крышкой. А когда я вылезла, грабителей уже не было, и старая госпожа сидела мертвая на своем стуле, – не потому, что они ее тронули, а от испуга. Тело у нее стало словно гнилой тростник от выкуренного опиума, и она не могла вынести испуга.
– А слуги и рабыни? – в изумлении спросил Ван Лун. – А привратник?
– Ах, эти? – отвечала она равнодушно. – Они давно сбежали. Все ушли, кого только могли унести ноги, потому что к середине зимы не стало ни еды, ни денег. Правда, – ее голос упал до шепота, – среди бандитов было много наших слуг. Я сама видела этого пса – привратника: он показывал дорогу, и хотя он отворачивался в присутствии старого господина, я все же узнала его по трем волоскам на бородавке. Кроме него были и другие, потому что только свои могли знать, где спрятаны драгоценности и где в тайниках хранятся вещи, не предназначенные для продажи. Думается мне, что здесь замешан и сам управляющий, хотя, конечно, он и не мог явно участвовать в этом деле, так как он дальний родственник хозяевам.
Женщина замолчала, и во дворе стояла тягостная тишина, какой может быть тишина только после того, как уйдет жизнь. Потом женщина сказала:
– Но все это случилось не вдруг… В течение всей жизни старого господина и его отца дом Хванов падал и падал. Под конец господа перестали сами управлять хозяйством и землей, брали деньги, которые им давал управляющий, и тратили их, не жалея, словно воду. И у них порвалась связь с землей, и – участок за участком – земля начала уходить у них из рук.
– Где же молодые господа? – спросил Ван Лун, все еще оглядываясь по сторонам и не веря тому, что слышит.
– Разъехались кто куда, – ответила женщина равнодушно. – Хорошо еще, что двух дочерей успели выдать замуж прежде, чем стряслось это несчастье. Старший из молодых господ, услышав о том, что случилось с отцом и матерью, прислал гонца за старым господином, своим отцом, но я уговорила старика не ездить. Я сказала: «Кто же останется в доме? Мне не подобает оставаться одной, ведь я только женщина».
Говоря это, она с добродетельным видом поджала тонкие красные губы и опустила наглые глаза и снова сказала, помолчав немного:
– Кроме того, все эти годы я была верной рабыней моего господина, и у меня нет другого дома.
Тогда Ван Лун посмотрел на нее пристально и быстро отвернулся. Он начал понимать, в чем дело: женщина держалась за умирающего старика, так как надеялась получить от него что-нибудь перед его смертью. Он сказал с презрением:
– Ведь ты только рабыня. Как же я стану заключать с тобой сделку?
Она закричала на него:
– Он сделает все, что я ему скажу!
Ван Лун долго обдумывал этот ответ. Что же, у них осталась земля. Другие могут купить ее с помощью этой женщины, если не купит он.
– Сколько осталось земли? – спросил он неохотно.
И она сейчас же поняла, какая у него цель.
