И снова лежала голова ее на его руке, и смотрел он в темные глаза. И она сказала:
— Пожалуй, теперь тебе придется заняться книжной работой. Мне кажется, это случилось.
И неожиданно, еще до того как успел что-то ответить, почувствовал, как задрожало ее тело, и слезы покатились из ее глаз. Он бы никогда не поверил, если бы не видел все собственными глазами. Боже, как ей было страшно! И вместе с ее такой неожиданной слабостью, почувствовал, как и его оставляет мужество. Что будет с ним, если она умрет?
— Милая моя! — воскликнул он. — Может быть, еще что-то можно сделать? Ведь наверное можно. Ты не должна, ты не должна делать это!
— Я не о том! Я не о том! — закричала она, все еще продолжая дрожать. — Я солгала тебе. Не в том, что говорила, но что утаила от тебя! Но ведь нет в этом разницы. Ты хороший, ты милый. Ты смотрел на мои руки и говорил, что они красивые. Ты не заметил, ты никогда не обращал внимания какие голубые лунки у моих ногтей.
Он задохнулся и понял, что она почувствовала это. Теперь отдельные части соединились в его сознании в единое целое: брюнетка, темные, влажные глаза, полные губы, глубокий голос, белоснежные зубы, соответствующий темперамент. И снова она заговорила — виновато, испуганно, почти шепотом:
— Конечно, сначала это как будто ничего не значит. Ни один мужчина не обращает на это внимания. Но мой народ никогда не имел в этом мире счастья. Может быть, когда начнется новая жизнь, все будет по-другому? Но мне кажется, мне всегда кажется, что ты думаешь не так, что не поймешь меня.
И вдруг он перестал слышать ее слова, потому что открылись ему глубины этой нелепой комедии, и он засмеялся, и единственное, что он мог делать, это смеяться — смеяться громко, не останавливаясь, и потом он понял, что исчезает сковывающее ее напряжение, что она тоже смеется вместе с ним и, смеясь, прижимается к нему все сильнее и сильнее.
— Милая, — сказал он, — все вдребезги разбилось в этом мире; и Нью-Йорк от Спаутен Даувилл до самого Баттери стал мертвой пустыней, и нет теперь никакого правительства в Вашингтоне. Сенаторы, судьи, губернаторы — все они умерли и гниют в земле, и евреи-ростовщики, и негры-ростовщики{6} гниют вместе с ними. А мы — два ничтожных человечка, чтобы как-то выжить, кормимся на останках великой цивилизации и не знаем, то ли муравьи, то ли крысы заставят нас гнить вместе со всеми. Может быть, пройдет тысяча лет и люди смогут позволить себе роскошь рассуждать и беспокоиться о таких вещах. Но я сомневаюсь. А сейчас здесь только мы — нас всего двое, а может быть, уже трое.
И он поцеловал ее, еще всхлипывающую. И еще знал, что сейчас он видел глубже и был сильнее.
На следующий день он доехал до Университетского городка и остановил машину напротив библиотеки. С момента катастрофы он ни разу не приезжал сюда, хотя был частым гостем городской библиотеки. Время и события, казалось, не коснулись этих стен. За пять месяцев не подросли заметно окружающие здание кусты и деревья. И водосточные трубы продолжали исправно трудиться, не оставив ни одного темного дождевого пятна на светлом граните стен. Все как и прежде, кроме царившего вокруг запустения и унылого забвения брошенной на произвол судьбы, ненужной вещи.
Он не хотел разбивать окно — это бы открыло дорогу крысам и дождю. Но другого выхода не было, и тогда, с помощью молотка, он деликатно выставил только часть рамы, а потом дотянулся рукой до задвижки и открыл все окно. И еще подумал, что обязательно вернется, привезет с собой доски и защитит библиотеку от крыс и непогоды.
