Вена провожала их огромным количеством и бесконечным разнообразием торговых домов, магазинов, лавок. Оголодавшие пришельцы остались совершенно равнодушными к банкам, домам моды, к ювелирам. Но их взгляды как магнитом притягивали бакалейные лавки, колбасные, гастрономические магазины, кафе, рестораны, пивные, возле которых, по старинному венскому обычаю, на тротуаре стояли бочки, - привлекало все, где продавалось съестное, где когда-то можно было наесться досыта.
Оба обратили внимания на кондитерскую - на золоченом кренделе указано: фирма основана в 1835 году. Этьен даже чуть-чуть замедлил шаг. Шутка сказать, больше ста лет подряд здесь выпекали знаменитые венские булочки и пирожные. Трудно даже вообразить себе, сколько сытой, вкусной всячины напекли булочники и пекари за столетие! Хватило бы кормиться всей колонне голодных арестантов до конца их дней.
Тем временем колонна втянулась в узкие улочки старого города. Здесь топот и шарканье сотен ног сделались громче. Из-за крутых черепичных крыш то показывался, то прятался за ними шпиль собора святого Стефана. В день святого Стефана, 26 декабря, Этьен еще сидел в Кастельфранко. Ну никак он не может разминуться с этим святым! То сидел на каторжном острове, названном его именем, то его гонят куда-то в тюрьму мимо Сан-Стефанского собора. Этьен подумал об атом, глядя на стрельчатую башню собора, сотканную из каменных кружев.
Уличные таблички указывали, что их ведут по Лихтенштейнштрассе, и он поделился с англичанином догадкой, что скорей всего их ждет тюрьма, которая находится в девятом районе города, у Альзерштрассе. В Вене ее испокон века называют "Ландесгерихт" - "Суд страны". Прошло полчаса, и Этьен убедился, что был прав в невеселой догадке.
Так сердит мартовский утренник или приближение к тюрьме заставило его зябко ежиться в своем дырявом ватнике?
Этьен держался близко к саперу Шостаку, своему спасителю. С содроганием подумал, что было бы с ним, если бы товарищи не пришли ему на помощь той ночью в арестантском вагоне... Конрад Кертнер шагал бы прямо на расстрел...
А сейчас как Старостин ни был изможден, с каким трудом ни волочил ноги, он чувствовал себя солдатом в строю, он не потерял присутствия духа, стойкости, готовности к борьбе и веры в победу.
Промозглым весенним утром полковника Старостина в группе военнопленных офицеров повезли из "Ландесгерихт" на Морцинплац, там помещалось управление политической полиции и гестапо. Это зловещее большое здание находится возле набережной Донау-канала. Морцинплац пользовался плохой славой. Там в подвалах пытали, избивали во время допросов. Английский летчик, когда его уводили, трижды перекрестился и поцеловал ладанку, висевшую на шее.
Допрос, который устроили полковнику Старостину, прошел вполне благополучно. Он уверенно отвечал на вопросы, и "легенда" его не вызвала подозрений. Бандеровец, присутствовавший на допросе, пытался было запутать Старостина, уличить его в противоречиях, но ему это не удалось.
Когда-то на Санто-Стефано он испугался, что становится тяжкодумом. Но в минуты допроса на Морцинплац к нему вернулась молодая стремительность мысли. Благополучный исход допроса был прежде всего результатом его сообразительности.
Будь Старостин помоложе и поздоровее, он мог бы рассчитывать, что его отправят на военный завод, или на шахту, или на ремонт железнодорожных путей, разрушенных бомбардировкой, или в помещичье имение на скотный двор. Лишь бы из тюрьмы "Ландесгерихт" не погнали к пристани Дуная. Путь тех, кого ведут к пристани, лежит в лагерь смерти, расположенный выше по Дунаю.
Сбылись самые худшие предположения. Их погрузили на арестантскую баржу, и буксир потащил их вверх по течению. Мелкие льдины терлись о борта баржи, царапали обшивку и крошились с легким шуршанием.
Ч А С Т Ь С Е Д Ь М А Я
124
Этьен хорошо и надолго запомнил день, когда в Маутхаузен прибыли итальянцы. Это были солдаты и офицеры, которые после выхода Италии из войны отказались сражаться заодно с вермахтом, бросили оружие, потребовали возвращения на родину. Вчерашние союзники Гитлера стали смертниками.
Тюремные ворота раскрыты настежь, итальянцы шли по пять человек в ряду. Они были в военной форме, им даже разрешили оставить знаки различия и ордена. Особенно жалко выглядели берсальеры в шляпах с выщипанными перьями.
Поначалу итальянцы старательно работали в каменоломне. "Работа приносит свободу!" Недоразумение вот-вот выяснится, и их освободят за добросовестную работу. Но день за днем иссякали силы, улетучивалась вера в посулы, ветшали желто-зеленые мундиры и шинели, которые выделялись среди пестрого одеяния остальных узников. Вскоре от итальянской формы остались одни отрепья, обноски. Да и тот, кто не работал в штайнбрухе, давно потерял бравый воинский вид. Брюки и мундиры казались мешковатыми, особенно бросались в глаза непомерно широкие воротники. Будто какой-то сумасбродный портной специально обшивал и одевал итальянскую армию в форму не по меркам.
