– Собески был в вашем списке?
Одисье кивнул. Невысокий и худой, он перегнулся через барьер, как оратор, уверенный в своей правоте.
– Он был возмутителем спокойствия. Бунтовал против любой власти, навязывал собственные законы, терроризировал других заключенных. По-настоящему тяжелый случай. Я провел обычный комплекс обследований и обнаружил одну особенность его системы восприятия.
– Выражайтесь яснее.
– Некоторые мои тесты относятся к восприятию цвета. Гиперчувствительность в этой области – сигнал тревоги. Например, при биполярном расстройстве человек в преддверии маниакального приступа становится более чувствительным к цвету, чем в обычное время.
– Собески страдал этим синдромом?
– Он жаловался, что видит, как картинки мерцают, а цвета вибрируют. У него была повышенная реактивность на визуальные раздражители, особенно на живопись.
– Вы хотите сказать… что наблюдали у него синдром Стендаля?
У Одисье вырвалась насмешливая улыбка.
– Знаете… – сказал он, явно развеселившись, – синдром Стендаля – это, скорее, миф. Недавно поняли, что дурнота, которая иногда охватывает посетителей музеев, связана в основном с тем, что они надолго откидывают голову назад, разглядывая высоко висящие произведения. Кровь приливает к мозгу, вызывая головокружение.
Председатель нахмурился:
– О чем же тогда идет речь?
– Сначала я решил, что Собески страдает резкими перепадами настроения. В действительности его чувствительность не была вызвана какой-то патологией, если только не рассматривать искусство как болезнь.
– В тот момент вы поняли, что Собески художник?
– Как бы сказать… Живопись звала его, а тело отвечало на зов.
Недовольство в зале. Одисье больше не вызывал доверия – слишком много эзотерики.
Очевидно, он почувствовал, что следует исправить положение, и перешел к конкретным фактам:
– Я организовал во Флёри художественные мастерские. Там и начинал Собески. Он рисовал, писал маслом, вдохновляясь репродукциями, которые находил в тюремной библиотеке. Его талант был… невероятен. И эта деятельность имела также терапевтический эффект. Всякий раз, когда он копировал картину, к нему возвращалось спокойствие. Он как бы присваивал это произведение. Он его… впитывал в себя.
– Значит, сам факт занятий живописью вернул ему равновесие?
– Без всякого сомнения. Занятие живописью вылечило его от него самого.
У Мишеля Делажа иссякли вопросы, а в зале никто не понимал, какой смысл в этих показаниях. В результате председатель передал слово стороне обвинения, а та в свою очередь уступила его Клаудии Мюллер:
– Доктор, мне хотелось бы быть уверенной, что я правильно поняла. К концу девяностых годов, за несколько лет до освобождения, у Собески больше не было никаких проблем благодаря занятиям живописью?
– Можно сказать и так, да.
– Вы не могли бы припомнить, не было ли художника, который по-прежнему вызывал у него… патологическую реакцию?
– Прекрасно помню: Франсиско Гойя. Его полотна действовали на него завораживающе и в то же время вызывали недомогание. Он пытался скопировать их, но ничего не получалось.
– Вы говорите, к примеру, о «Pinturas rojas»? – продолжила Клаудия.
– Нет. На тот момент они еще не были найдены. Его наваждением были «Pinturas negras», которые экспонируются в музее Прадо. Он без устали их копировал, пытаясь изгнать из себя эту… одержимость.
– И ему удалось?
Одисье бросил ласковый взгляд на Собески: психиатр явно ни на секунду не поверил, что художник был убийцей.
– Думаю, да. Найдя собственный стиль. Его лучшие полотна представляют стриптизерш и порноактеров. Он нашел собственный путь и освободился от своих навязчивых идей.
– Спасибо, доктор.
Психиатр удалился при полном недоумении зала.
– Мэтр, – подтвердил это ощущение председатель, – я не очень хорошо понимаю, в чем заключался смысл вызова этого свидетеля. Мы не можем себе позволить терять время.
Клаудия Мюллер встала и подошла к судейскому столу:
– Я благодарю вас, господин председатель, за то, что вы согласились на это отступление в мир искусства. На самом деле оно является основополагающим для всего последующего.
– А именно?
– Расследование показало, что, нанося увечья своим жертвам, убийца вдохновлялся тремя «Pinturas rojas» Франсиско Гойи. Иными словами, он стремился воспроизвести на лицах Софи Серей и Элен Демора дух произведений Гойи, а именно картины под названием «El Grito», на которой изображен кричащий раненый каторжник.
Председатель развел руками:
– Совершенно верно, вы напомнили нам о важности живописи Гойи для вашего клиента. Мне кажется, это факт… скорее отягчающий.
– Нет, господин председатель. До сих пор майор Корсо и судья Тюреж настаивали на связи между этой страстью обвиняемого и способом совершения убийств. Однако существует совершенно иная причина, по которой «красные картины», выставленные в фонде Чапи, обладают такой притягательностью для Собески. Объяснение, не имеющее ничего общего с интересующими нас убийствами.
