Мама рассказывала, что, когда я родилась, она плакала, потому что родила девочку, а мой отвратительный отец снова пропал, чтобы в очередной раз рассказать ложь, возвратившись через два года в стельку пьяным. Несмотря на это, у меня остались кристально чистые воспоминания о деревенской жизни, настолько счастливой и беззаботной, что, будучи взрослой, я вспоминаю о том времени со смешанным чувством сладковатой боли. Если бы вы знали, как сильно я скучаю по тем беззаботным дням, когда я была единственным ребенком своей матери, ее солнцем, ее луной, ее звездами, ее сердцем! Когда меня так сильно любили и ценили, что даже уговаривали поесть. Когда мама с тарелкой в руках ходила по деревне в поисках меня, чтобы собственноручно накормить. И все это только для того, чтобы не отвлекать меня от моих игр.
Как не скучать по тем дням, когда солнце дарило счастье и было нашим товарищем по играм круглый год, награждая меня своими поцелуями и бронзово-коричневым загаром, когда мама собирала дождевую воду в колодце за домом, когда воздух был прозрачным, а от травы исходил душистый аромат.
Доброе время, когда пыльные грунтовые дороги были окружены склонившимися кокосовыми пальмами, а по этим дорогам, приветливо улыбаясь, ездили на велосипедах простые крестьяне; когда участок земли за каждым домом был настоящим супермаркетом, и после того как закалывали козу, ее тут же готовили на восемь дворов, поскольку хозяйки не были знакомы с таким изобретением, как холодильник; когда мамам нужны были только боги, которые с белых облаков присматривали вместо нянек за их детьми, беззаботно играющими в водопаде.
Да, я вспоминаю Цейлон, когда он был для меня самым волшебным, самым прекрасным местом в мире.
Мама кормила меня грудью до семилетнего возраста. Я до упаду бегала со своими друзьями, пока голод или жажда не одолевали меня, и тогда я неслась обратно в прохладу домика, нетерпеливо зовя маму. Что бы она ни делала, я одергивала ее сари и охватывала ртом ее коричневый сосок. Головой и плечами я погружалась в безопасность ее шелкового сари, аромат ее тела, невинную любовь, которую она дарила мне, как и свое молоко, и мягкую негу, при этом я издавала характерные причмокивающие звуки, чувствуя себя защищенной от всех бед в этом теплом конверте из плоти и ткани. Какими б ни были жестокими потом годы, они так и не смогли украсть из моей памяти ни те звуки, ни тот вкус.
В течение многих лет я ненавидела вкус риса и овощей. Я выросла на молоке и плодах манго. Мой дядя продавал манго, и плоды различных сортов и размеров в огромных количествах хранились в нашей кладовке. Худой погонщик слонов сдавал их нам на хранение, и они лежали там, пока не приходил другой погонщик, чтобы забрать их. Но пока они хранились… Я забиралась на самую верхушку пирамиды из деревянных ящиков и сидела там, скрестив ноги, ни капли не боясь пауков и скорпионов, которых среди плодов было великое множество. Даже после того как меня укусило какое-то насекомое, после чего я четыре дня ходила бледная до голубизны, у меня не появилось страха перед насекомыми. Всю жизнь какая-то неведомая сила заставляла меня идти босиком по самым сложным тропинкам. «Вернись!» — отчаянно кричали мне окружающие. Мои ноги кровоточили из-за колючек, но я все равно улыбалась и продолжала идти своей дорогой.
Маленькая дикарка, предоставленная самой себе, я впиваюсь зубами в мякоть сочных оранжевых плодов, откусывая большие куски. Это одно из наиболее ярких моих воспоминаний. Я в полном одиночестве в прохладной темноте кладовки сижу на вершине ящиков, а липкий сладкий фруктовый сок стекает у меня по рукам и ногам и дальше вниз — до самого пола дядиной кладовки.
В отличие от мальчиков, в мое время девочкам не нужно было ходить в школу. Только по вечерам по два часа в день мама учила меня чтению, письму и арифметике. А все остальное время я носилась по улице как угорелая. Пока, лет так в четырнадцать, первые капли менструальной крови не заявили мне неожиданно и настойчиво о том, что я уже стала взрослой женщиной. После этого меня закрыли в маленькой комнате, в которой даже ставни были прикрыты и где я просидела неделю. Это была традиция, поскольку ни одна уважающая себя семья не могла допустить, чтобы какой-нибудь безрассудный мальчуган, взобравшись по кокосовой пальме, украдкой подглядывал за их дочерью в надежде увидеть ее прелести.
Во время этого заключения меня заставляли пить сырые яйца с маслом из зерен сезама и какие-то горькие настойки. На мои слезы никто не обращал внимания. Когда пришла мама с этими адскими «подарками», у нее в руках была палка. И я с удивлением обнаружила, что она готова применить ее. Теперь, когда мы пили чай, вместо вкусных сладких пирожков мне давали половинку кокосового ореха, до краев наполненного горячими мягкими баклажанами, приготовленными на этом ужасном сезамовом масле.
