Мальчик меж тем небрежно отбросил инструмент.
– Готово. Катя, выводим. Собрались, и-и, взяли!
На поверхности кости появился отвратительный желто-зеленый гнойник, ветерок донес жуткую вонь. Толпа охнула.
Толик небрежно поддел капсулу пинцетом, вырвал.
– Катя, быстро заращивай покровы, нарасти кость, да как следует. Натаха, делаем основное. Блокируй пораженную зону, я займусь переключением нейронов.
Катя вздохнула:
– Зона слишком велика, ему никогда не быть здоровым человеком.
Толик, выполняя короткие резкие пассы, рассеянно проговорил:
– Ничего, ничего, он у нас еще в футбол играть будет, женится, детишек настрогает…
Алексея в очередной раз поразило жутковатое сочетание детского облика с совсем недетской речью и выражением лиц.
Белобрысая Катя заливалась потом, пальцы ее над ранкой заметно дрожали. Толик по-прежнему рассеянно сказал:
– Терпи, Катюша, терпи. Это тебе не с голограммками баловаться.
Потрясенный Алексей увидел, как затягиваются мозговые покровы, нарастает костная ткань, покрываясь по краям кожей.
– Готово, – Катя мокрая как мышонок сделала шаг в сторону и без сил опустилась на выгоревшую траву.
– Молодец, Катюшка! – одобрил оперирующий хирург и бросил через плечо:
– Принесите нам побольше хорошего шоколада и минералки.
Тут же кто-то из толпы, сорвавшись, понесся к ближайшему магазину.
– Сейчас мы ему нейрончики перемкнем, пусть другие участки берут на себя функции поврежденной зоны. Натаха, стимулируй центры обмена веществ, ему понадобится много энергии.
И спасателям:
– Введите ему глюкозу.
Толпа дружно охнула. И было отчего: лицо Витеньки на глазах теряло желтизну и болезненную одутловатость, приобретало черты совершенно нормального молодого мужчины. Он на глазах худел, сквозь таявшие жировые отложения стали прорисовываться мышцы.
Какая-то истеричная старуха в толпе завизжала:
– Диаволы, живому человеку дырки в голове бьют!
Её постоянная товарка по скамейке так саданула кликушу локтем, что та задохнулась и замолчала.
– Ты сама диаволица Лилит, а это ангелочки божии, вишь, врачи ничего сделать не смогли, а они солдатика вылечили.
– Все, закончили, – Толик жадно пил минералку, – теперь он будет спать суток двое. Потом кормите его как следует и пусть побольше гуляет.
Толпа почтительно молчала. Сорвал обертку с шоколадной плитки, сказал:
– Пошли, девчонки.
Алексей взял на руки лежавшую без сил Катю и мгновенно ощутил нечто вроде мощнейшего разряда. На секунду потемнело в глазах, он качнулся, затем выправился и зашагал к садику.
Кто-то промыл отгораживающие мир грязные стекла: он засиял тысячами раньше незаметных оттенков и запах огромным количеством запахов. Что-то случилось со зрением, теперь было видно все сразу: близкое можно было увидеть будто бы издали, а на далеких деревьях Алексей легко различал даже прожилки на листьях. Во всем теле кипела невероятная огромная радость. Кажется, он даже лишился веса. Наплывало пронзительное и ясное понимание окружающего мира – словно кто-то стирал мутную бумажку с яркой переводнушки. В полном восторге он попробовал подлететь, и у него получилось. Катя вяло сказала:
– Не балуй, не пугай людей. Им и так сегодня досталось – за год не переварят.
Помолчала, потом добавила:
– Сейчас ты меня в спальне уложишь и посидишь немного со мной. А то как бы у тебя инфаркта не случилось. Во время приобщения надо медитировать, чтобы отключить сознание.
Уже совсем засыпая, бормотала:
– Это здорово с солдатом получилось. Мы бы сами не додумались. Возьми у Толика шоколаду, а то они все сами слопают…
Прижав спящего ребенка, Алексей вошел в темный проем двери.
Чудотворец
Осеннее солнце жарило невыносимо. У шестиклассника Витьки Савина плавилась левая сторона головы, в висок бухало, в глазах все плыло. Плечо под форменной курткой горело как от горчичника. На чистенькой тетрадной странице в самом начале стояло a+b. Витька с горечью размышлял:
– И какой козел эти a и b выдумал?
С арифметикой у него все было в порядке. Он, как орешки, щелкал любые, самые сложные задачи, но на алгебре застрял. Уж как ему ни пытались объяснить смысл а и b – ничего не понимал.
Витька с сонной ненавистью уставился в переносицу очкастого Николая Ивановича. Вот уж кого терпеть не мог.”Рохля” – это было приклеено им. Старое непонятное слово, слышанное от бабки, намертво въелось в математика. Витька не любил его за неловкость, легкую сутулость, за рыжеватые дурацкие кудри, за немодный пиджак, а пуще всего – за совершенно фантастические какие-то штаны. С пузырями на коленях, отвисшие на заду, да еще и короткие.
Витька доверял своей бабке. Она, первый раз увидев Николая Ивановича, пренебрежительно процедила:
– Учителишка подстреленный!
