Двадцать три года за решеткой — в ожидании казни за убийство жены и сына, которого Бирс не совершал… Он давно утратил всякую надежду.Но внезапно его выпускают на свободу и выплачивают огромные деньги — компенсацию за судебную ошибку.Можно начать жизнь с чистого листа? Так думает Бирс — пока не возвращается в родной городок.Его дом продан. Все счета аннулированы. А сам он, как выяснилось, давно считается… мертвым!Что происходит? Он задает вопросы — и постепенно понимает: люди, державшие его в заключении, не имели никакого отношения к закону.Пока Бирсу ясно одно: ему придется в одиночку найти убийцу своей семьи и тех, кто вычеркнул его из списка живых.
Колеса каталки перестают скрипеть. Я осмеливаюсь открыть глаза. Вижу кого-то нового. У него лицо кукольного Энди Уорхола — стеклянный блеск ярких глаз, стоящие дыбом белые волосы. Лошадиные желтые зубы застыли в улыбке. Искренности в ней не больше, чем у продавца, пытающегося втюхать дешевое средство после бритья.
— Привет! — радостно произносит он, глядя на меня. — Добрый день, сэр. Хороший денек. Солнышко. За окном птички поют.
Старомодная речь не соответствует экстравагантному облику. Я помню такие голоса… там, в той жизни. Скучающая, желчная интонация человека, вынужденного каждый день за зарплату исполнять рутинные обязанности.
— Очень громко, я бы сказал.
Он делает театральную паузу, словно дожидаясь ответа. Я не слышу ничего, кроме воя кондиционера и писка флуоресцентных ламп. Этот дурацкий шум звучит в моих ушах двадцать три года, три месяца и четыре дня.
Тем не менее пытаюсь заговорить. Слова выходят неполные, скомканные. На речь подействовал седативный укол, который мне вкатили, прежде чем привязать к качалке.
— Да, да, да…
Он сердится. Не нравится, что его перебивают.
— Я тоже люблю птиц. Ну а кто их не любит? Прошу не разговаривать. Между прочим, некоторые из нас здесь работают. Или пытаются работать.
Меня ослепляет яростный свет хирургической палаты. На мгновение белые волосы превращаются в нимб, вырастающий из тонкой, почти девичьей шеи.
— Меня… зовут… Мартин. — Человек в зеленом комбинезоне произносит эти слова очень медленно и отчетливо, словно говорит с идиотом. — Зови меня Мартин-медик. Зови Богом. Называй, как угодно. На самом деле я твой добровольный спутник в коротком, но важном путешествии. Это работа, приятель. Кто-то должен ее делать.
Вижу, как он достает что-то снизу, вне моего поля зрения. На тележке среди аккуратно выстроившихся в ряд инструментов и готовых к использованию склянок стоит серебристый сосуд в форме почки.
Мартин-медик поднимает правую руку. В ней шприц, длинный, блестящий и пока пустой.
— Деньги на пиво, неполный рабочий день, понимаешь? — говорит он.
Нагибается и глубоко втыкает иглу в мою правую руку. Ищет вену, находит ее и, оставив иглу на месте, закрепляет ее пластырем.
— Я имею в виду работу по убиванию людей, — добавляет Мартин и нажимает на иглу, так что становится больно. Весело вскрикивает: — О! — Сверкает желтыми зубами. — У нас с тобой есть нечто общее.
Я снова что-то мямлю, но не слышу слов. Мартин убирает шприц и берет несколько ампул. Разговаривает сам с собой. Выходит, что я подслушиваю.
— Тиопентал натрия.[1] Проверяем! Физиологический раствор. Проверяем!
Двумя тонкими женственными пальцами прикасается к моей руке и промокает место укола ватным тампоном.
— Старая фельдшерская привычка. Глупо, сам понимаю. К чему я тут со своей гигиеной? Словно это сейчас имеет значение.
Он берет две ампулы и проводит ногтем по наклейкам.
— Пятьдесят кубиков панкурония.[2] Пятьдесят кубиков хлористого кальция.
Он выглядит довольным. Стеклянные голубые глаза снова уставились на меня.
— Послушай, приятель. Это важно. Это последняя важная вещь, которую ты услышишь. Сначала я вколю тебе панкуроний, и ты уснешь. Сразу, как младенец. Сон у них не всегда приятный. Когда-то ты был отцом. До того как… Ну, а стало быть, и сам знаешь. — Он подносит склянку к глазам. Близоруко щурится. — Сейчас промою катетер. И после этого — панкуроний.
Он поднимает новую ампулу, так чтобы я видел, а потом поворачивается и показывает ее другим людям. Я смутно вижу их слева от себя за стеклянной перегородкой. Едва различаю темные костюмы и суровые лица — так уж заведено в подобных случаях, хотя добрая половина этих людей думает, что в такой день следует бросать в воздух шляпы и, забравшись на крышу, визжать от радости.
Мартин демонстрирует им склянку, ведь для этого они и собрались. В каком-то смысле эта вещь принадлежит им.
Медик снова поворачивается ко мне и говорит быстро, деловым тоном:
— Возможно, тебе это уже известно: панкуроний — серьезное средство. Он парализует диафрагму, легкие. Быстро, чисто. Считай, тебе повезло. Это гораздо лучше электрического стула. Намного гигиеничнее. Открою тебе один секрет. Хочешь знать, что происходит, когда людей поджаривают? Они обделываются. Все до одного.
Мартин вздыхает.
— Где, спрашиваю вас, человеческое достоинство? Если мы должны делать эту работу, а, глядя на тебя, я вижу, что должны, то лучше соблюсти внешние приличия. Согласен?
Кажется, что в горло мне засунули ватный тампон. Я не смогу закричать, даже если постараюсь.
— Смотри!
В его руке снова шприц и другая ампула. Я вижу на наклейке название фармацевтической фирмы, которое мне кажется смутно знакомым. Когда-то, очень давно, в другой жизни, мы покупали Рики лекарство от кашля. На тех бутылочках был тот же логотип. Лекарство было сладким на вкус. Сыну оно так нравилось, что он притворялся, будто кашляет, и мы его покупали.
