— Ага. Завтра хлопотный день, и мы решили выспаться.
— Извини. Я очень соскучился по тебе. А позвонить раньше не мог. Оставляй своего Прагнимака и приезжай ко мне.
— Что вы… — Олена старалась отвечать равнодушным голосом, но едва сдерживаемая нежность звучала в ее голосе. — Сегодня уже поздно. И вообще, я не знаю, смогу ли что-нибудь обещать. Скоро мы с мужем едем в Болгарию, на Золотые Пески.
— Возле тебя Прагнимак?
— Конечно. Он уже два года не отдыхал, и я хочу наконец вытащить его на солнце.
— Если б ты знала, как я сейчас ненавижу его! Прости. Но когда подумаю, что он рядом с тобой и может сейчас тебя обнять…
— Позвоните завтра. После десяти. Спокойной ночи…
Я вышел из автомата и побрел ночной улицей, теряя рассудок от одной только мысли, что сейчас, наверно, рука Прагнимака дремлет на роскошном Оленином бедре. Неподалеку от метро я увидел стройную тонконогую девчушку с сумочкой в руке. Длинные волосы взлетали при каждом ее шаге. Я встрепенулся и пошел по ее следу. Вскоре девчушка заметила погоню, но не подала никакого вида и лишь ускорила шаг. Я упрямо преследовал. Это уже походило на настоящую погоню, такую бесперспективную для меня на людном Крещатике. Вдруг девчушка прыгнула в троллейбус, который уже тронулся, и он клацнул дверцами перед самым моим носом.
На здании почтамта пробило двенадцать. А еще нужно было забрать Пьера и чемодан с материными гостинцами.
Я свернул на стоянку такси.
Дома я прежде всего стал под холодный душ. Долго стоял под колючими струями, нужно было успокоиться, иначе не усну. Гудели водопроводные трубы, в кухне раздражающе мяукал Пьер. Накинув Петров халат, я отрезал кусок солонины и положил перед котенком. Но Пьер даже не обнюхал мясо. Зато я, учуяв мясной запах, вспомнил, что до сих пор не ужинал, и стал торопливо есть. Я резал мясо ножом и почти не жевал, глотая большие куски. Пора было спать, глаза мои слипались. Пьер между тем затравленно кружил по тесному пятачку между газовой плитой, столиком и ведром для мусора, и тонкое попискивание его действовало мне на нервы.
Я запил мясо водой из-под крана и забрался в постель. Но только выключил торшер, как Пьер заметался по комнате; писк его сделался еще пронзительней, капризней. Я включил свет, выпроводил котенка на балкон. «Не привык к замкнутому пространству, — подумал сочувственно, — пусть ночует под небом, как на чердаке». Я трогательно демонстрировал усатому пакульцу свою квартиру, как там, в машине, демонстрировал вечерний город.
Пьер подполз к краю балкона, взглянул на уличные фонари, тлевшие далеко внизу, в тумане, и безоглядно кинулся мне в ноги. Он испугался высоты. «Что, высоко, почтенный? — высокомерно произнес я. — Это тебе не Пакуль…» Затем без сантиментов прикрыл за собой балконную дверь.
Но только я скользнул под одеяло, дрожа после купели, как Пьер прыгнул на подоконник балконного окна и зацарапал по стеклу когтями. Вместе с пронзительным паническим мяуканьем это создавало такую какофонию, что не спасала и подушка, под которую я спрятал голову.
Взбешенный, я снова выскочил из постели, схватил котенка за шкирку и выбросил на лестницу. Мяуканье стало глуше, и я закутался в одеяло, но сон куда-то запропастился. Пакульский мир — дорога, лес, осенние поля, будылья подсолнуха на огородах, темноликие хаты, Петрова тетка, подпоясанная шерстяным платком поверх ватника — эти картины одна за другой оживали в памяти. И внезапно жалость к частице этого мира — Пьеру — всколыхнула меня. Я поднялся и торопливо натянул брюки.
Был уверен, что, только лишь открою дверь, как Пьер кинется мне в ноги. Но котенок словно хватил горячего: он понесся вниз по лестнице. Я пошел следом, призывая его, но Пьер панически скатывался со ступеньки на ступеньку, пока не скользнул в щель открытой входной двери. Была глухая ночь, только небо слабо мерцало над старым городом. «Непонятно и смешно, эмоции…» — подумал я, шагнув в темноту. Что-то зашелестело в цветнике, потом несмело мяукнуло и стихло. Пройдясь по двору, я сиротливо присел на доски у сарая: снова остался один.
Только теперь я понял, для чего приволок из Пакуля этого несчастного котенка: мне необходимо было общество, хотелось с кем-нибудь быть искренним. Люди отвернулись от меня, или я отвернулся от людей — сейчас это для меня не имело существенного значения. И теперь даже котенок покинул меня, оставил один на один с городом, где столько людей — и все мне чужие. Город был бы терпимее без людей: каменные леса пустых домов, просеки улиц, поляны площадей; ростки деревьев и трав, разламывающие асфальтовую корочку города, пронизывают и рушат стены, стаи зверей в скверах, квартал лисиц, квартал зайцев; собак — на окраину, а для волков — лучшая половина города, весь город. Но ведь нужно кого-то есть… Я щелкнул зубами. Глаза мои слипались, и я, не успев ужаснуться черноте моего воображения, провалился в забытье…
